Дьяволица

Ночь давно опустилась над Магнолией. Скупой, не суливший ни капли облегчения покой занял место вечернего гомона; он жадно поглотил последние отзвуки человеческих голосов, заглушил все, что могло хотя бы на мгновение отвратить сердце от тяжкого, давящего осознания совершившегося. На улице, где жили Штраусы, горело единственное, одинокое окно; в его мутном свете изредка проступали неясные силуэты, призрачно приближавшиеся к стеклу и вновь исчезавшие в глубине комнаты. Внутри, в гостиной, Мираджейн сидела неподвижно. Она не ощущала ни мягкости дивана под собой, ни контуров собственного тела — казалось, оно стало ей чужим. Черты ее лица застыли, и в выражении этом была какая-то изломанная, мучительная пустота. Она смотрела перед собой, но взор ее был туп и не цеплялся ни за одну линию, ни за один предмет; сознание с упрямым оцепенением отрицало реальность, требовавшую признания утраты. Она знала… знала, что это неизбежно, что это случится, но продолжала верить, надеяться, отмахиваться от пророческих образов. А теперь перед глазами вновь стояли пустые, стеклянные глаза Карен, навсегда лишенные проблеска жизни. Лисанна, содрогаясь от сочувствия, держала в объятиях Хибики. Тот, не стесняясь своей наготы перед горем, рыдал у нее на плече, теряя последние остатки сил. Его тело сотрясалось, и казалось, что в этом надрывном плаче рушится вся привычная, некогда ровная ткань его прежнего бытия. Эльфман, заложив руки за спину, ходил взад и вперед, не находя себе места. Крупная фигура металась по комнате, временами останавливаясь, но лишь для того, чтобы снова возобновить это изматывающее движение. Лаксус сидел на корточках напротив Мираджейн, сжимая ее обессиленную ладонь. Она не отвечала ни малейшим жестом, ни взглядом; казалось, мысли ее тянулись куда-то далеко, туда, где еще теплилась призрачная надежда, ныне обернувшаяся пустотой. Девушка вспоминала, как всего неделю назад, сразу после последнего видения, связалась с мастером Бобом. Тот уверял, что запретил Карен брать задания, что та находится дома, и говорил он так убедительно, что Мираджейн позволила себе расслабиться. Но реальность оказалась беспощаднее любого кошмара. Карен, наплевав на все запреты и здравомыслие, ушла тайком. Никого не предупредила, не оставила даже малейшего намека на свои намерения. Однако был один осведомленный о ее планах. И именно он, спустя несколько дней, взвинченный до предела, дрожащий, ворвался в гильдию. Лев рухнул перед Бобом на колени и, захлебываясь рыданиями, молил о прощении, не смея поднять взгляд. А мастер, обычно такой живой, манерный и полный участия, просто осел на стул в гробовом молчании, и его лицо вмиг стало серым и неподвижным. Хибики стоял тогда неподалеку. Он слышал, как голос звездного духа срывался, ломался и тонул в судорожных всхлипах. Сперва волшебник не поверил, просто не мог. С неистовой, слепой решимостью отбрасывая мысль о том, что сказанное — правда. Но когда сопротивляться фактам стало невозможно, когда реальность обрушилась на него всей своей массой, в нем вскипел животный, первобытный гнев. Он бросился на Льва в яростном исступлении, град кулаков обрушился на духа, и в каждом ударе жил беспомощный протест против непоправимого. Тот не сопротивлялся, не поднимал рук и не пытался уклониться. Слезы Хибики падали на его лицо, смешиваясь с кровью и такими же немыми, скорбными слезами Льва. Когда вспышка иссякла, волшебник опустился на колени, тяжело опираясь руками о пол. Как же сильно, мучительно и безнадежно он любил ее! Он любил Карен вопреки ее характеру, не имея права даже надеяться, но все же цепляясь за нее сердцем, способным на ту жертвенную верность, о которой сам не подозревал. И теперь чувство это превратилось в зияющую рану, не поддающуюся ни утешению, ни исцелению. — Надо сообщить Мираджейн… — прошептал тогда мастер. Хибики вздрогнул, будто его ударило током. Он твердо решил, что скажет ей сам. Не столько для нее, сколько для себя; ради той внутренней необходимости, что возникает, когда измученное сердце ищет спасения в единственном человеке, способном разделить эту боль. Мираджейн была той, к кому он приходил на протяжении долгих лет, исповедовался в чувствах к Карен, раскрывал перед ней свое сердце, делился тревогами и редкими мгновениями хрупкой радости безответной любви. Ему хотелось рвануться вслед за поисковым отрядом, бежать по лесам, найти ее первым… Прижать бездыханное тело к груди, ощутить на ладонях холод навсегда остывших рук и оросить серо-бледное лицо горячими слезами. Но Хибики не находил в себе сил ступить на этот путь: он панически боялся увидеть ее мертвой, не был не готов к окончательному прощанию, которое уже маячило перед ним неоспоримой истиной. Волшебник узнал в гильдии, где живет Мираджейн, и просидел на крыльце около часа. Эльфман с Лисанной пытались затащить его внутрь, видя, что тот стоит на грани срыва, но он лишь раздраженно и как-то по-детски взволнованно отмахивался: не хотел обременять младших Штраусов своими стенаниями. — Мастер… сказал… что… что свяжется, когда… ее… найду-у-ут, — провыл Хибики теперь, утыкаясь лицом в ладони и вцепляясь пальцами в волосы. — Как… как мне теперь жить? Мирадже-е-ейн… Она не знала, что ответить, и лицо ее было сухим. Не потому, что ей было все равно. Возможно, дело было в том, что нити их старой, юношеской привязанности с Карен давно истончились. Быть может, душа Мираджейн, истерзанная собственными страхами и переживаниями, давно привыкла подавлять любую вспышку горя, чтобы не утонуть в нем окончательно. А может, и потому, что она уже несколько раз пережила случившееся в своих видениях, и теперь не могла скорбеть с той дикой силой, как это делал Хибики. — Лаксус, передай Эшу, что завтра я не поеду. Не хочу пропустить похороны. — Конечно. — И… завтра мы, наверное, уедем в Лендр. Можете отправиться на задание вдвоем. — Я могу поехать с вами. — Не стоит. Вы даже не были знакомы, да и… Просто не стоит, — Мираджейн опустила взгляд на голову Хибики, которую тот положил ей на колени. Волшебник вцепился в ее бедра так крепко, почти болезненно, словно в последнюю опору, и она осторожно провела ладонью по его спутанным волосам. — Понял тебя. На мгновение Мираджейн показалось, что в его глазах мелькнуло что-то острое, едва заметный холод, короткая вспышка. Ревнует? Возможно. Пусть. Сейчас было не до того… — Мне нужно предупредить Эша, — Лаксус поднялся и, расправив плечи, направился к двери. У самого порога остановился на долю секунду, процедил сквозь зубы дежурное, до скрежета формальное прощание и вышел, так и не обернувшись. О да, Лаксус ревновал — ревновал яростно, тем темным, недобрым движением души, которого стыдятся и пытаются задушить на корню. Но оно, плевав на все усилия, упрямо ползло наружу из тех глубин, в которых человек боится признаться даже самому себе. Это чувство было не просто несвоевременным — оно было до тошноты постыдным на фоне развернувшейся в доме трагедии. Лаксус прекрасно это понимал, и от осознания собственной низости становилось только паршивее. Выйдя на улицу, остановился. Холод ночи резанул по лицу обжигающим ветром, но желанной ясности не принес. Кулаки сжались до побелевших костяшек. Как же он жалел, как же проклинал ту ублюдскую сухость, с которой оборвал разговор, ту жестокую, эгоистичную отчужденность. Он шагал по брусчатке, отчаянно стремясь выжечь из головы дрянную картинку, которая крутилась перед глазами на повторе: Мираджейн… его Мираджейн, склонившись, нежно перебирает волосы этого смазливого хлюпика, шепчет ему слова утешения, отдает свое тепло не ему, а какому-то чужаку. Эш жил на другом конце Магнолии, так что Лаксус успел основательно продрогнуть, прежде чем принялся вышибать кулаком его дверь. Растрепанный, помятый сном и совершенно дезориентированный волшебник уставился на него с искренним непониманием — за что товарищ сверлит его таким взглядом, будто собирается пустить на фарш прямо на пороге? Дреяр, не утруждая себя объяснениями, оттер хозяина плечом, ввалился в прихожую, скинул обувь и тяжело осел за круглый столик на тесной кухне, подперев подбородок ладонью. — У Мираджейн погибла подруга. Из «Синего Пегаса». Завтра она с нами не едет. — Боже! — Эш мгновенно проснулся, сонную одурь как рукой сняло. — И как она? — Понятия не имею. Была потрясена. А еще этот… Хибики… — пальцы Лаксуса снова сжались в кулаки. Он резко вскочил, стул с грохотом отлетел назад, ударившись о гарнитур. — Ты бы видел, как он к ней прилип! Уткнулся прямо в… — Дреяр, — оборвал его Эш, — ну ты же понимаешь, что этот не тот момент для ревности? Лаксус поморщился. По фамилии Эш называл его исключительно редко — только в те минуты, когда его заносило за все мыслимые рамки. И это сработало. Он замер, тяжело и шумно втягивая воздух раздувающимися ноздрями. Эш спокойно подошел, поднял опрокинутый стул и с силой надавил ему на плечо. — Садись. Сейчас заварю чего-нибудь покрепче чая, иначе ты мне тут молниями всю мебель спалишь. Тебе нужно выдохнуть. Лаксус нехотя подчинился. На маленькой кухне пахло кофе и каким-то раздражающе-спокойным уютом, который сейчас казался почти издевкой. Вскоре перед ним со стуком приземлилась здоровенная кружка с чем-то горячим и явно алкогольным. — Послушай, — начал он, глядя прямо в глаза. — То, что ты чувствуешь, это… это нормально. Ты ревнуешь, потому что она тебе небезразлична. И я уверен, ты чувствуешь себя конченым придурком, злясь в такой момент, но это тоже абсолютно закономерно. — Ну спасибо, друг. — Хибики для Мираджейн, — продолжил Эш, сделав глоток, — часть прошлого, которое она разделяла с... Карен, кажется, да? И… ты же помнишь, после чего Мира вообще оказалась связана с «Пегасами»… Так что спрячь свои клыки подальше и дай ей разобраться с этим кошмаром. Лаксус стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки. Слова Эша били точно в цель, не оставляя пространства для маневра и жалких оправданий. Он помнил. Прекрасно помнил ту темную историю, которая едва не сломала Мираджейн, когда та была еще совсем девчонкой. Эш был прав. От начала и до конца. — Знаю, — рыкнул Лаксус, упираясь тяжелым взглядом в столешницу. — Знаю я все. Дело не только в этом… хлюпике. Он запнулся. Признавать собственную уязвимость было сродни тому, чтобы добровольно сунуть руку в раскаленные угли, но перед Эшем притворяться не было смысла. Тот видел его всяким. Видел на самом дне. — Слушай, — Лаксус с силой провел ладонью по лицу, стирая остатки колючего мороза. — Когда мы с Мирой ехали на задание, кое-что случилось. Эш замер, остановив кружку на полпути к губам. Вся его напускная непринужденность мгновенно испарилась; он отставил посуду в сторону и подался вперед, всем своим видом показывая, что слушает. — На нас напали. Там была женщина… волшебница с какой-то дрянной магией. Она лезла людям в головы, вытаскивала наружу их самые паршивые страхи, заставляла корчиться от боли, даже не касаясь их физически. Лаксус сглотнул, и кадык дернулся на напряженной шее. Пальцы с такой чудовищной силой впились в бока кружки, что по фаянсу вполне могла пойти трещина. — Она залезла и ко мне. И вытащила… ее. На крошечной кухне повисла тишина. Лаксус поднял глаза на товарища. В его взгляде сейчас плескалась такая мрачная, отчаянная безнадега, что Эш невольно подобрался. Он догадывался, куда сворачивает этот разговор. — Селена? Лаксус дергано кивнул. — Она стояла в том же разодранном, пропитанном кровью платье. Прямо передо мной. Смотрела своими мертвыми, пустыми глазами и повторяла, что все, кто находится рядом со мной, умирают. Он замолчал, проваливаясь с головой проваливаясь в воспоминания, которые годами пытался забетонировать, похоронить на самом дне своего сознания. Это было давно — еще до того, как он оброс броней из непробиваемого, грубого высокомерия. За несколько лет до знакомства с Мираджейн. Лаксус дружил с Селеной. Нет, будем честны — он любил ее. Это была та самая первая, пылкая, до одури наивная юношеская влюбленность, когда кажется, что море по колено. Она боялась идти на то проклятое задание, предчувствовала неладное, но он, опьяненный собственной силой, самонадеянно уверил ее, что ничего не случится. Не позволит. И роковая, жалкая доля секунды, которой ему не хватило… Он опоздал. Увидел лишь, как жизнь навсегда покидает ее тело, оставляя после себя только леденящий холод и липкое, удушающее чувство собственной ничтожности. Тогда его сорвало с катушек. Его месть была слепой, выжигающей все живое на своем пути, первобытной карой, от которой, казалось, содрогались сами небеса. Лаксус выследил тех ублюдков, стер их в порошок, оставил от них лишь дымящуюся пустошь и обугленные кости. Но… это ни черта не изменило. Пепел врагов не вернул ее из могилы. Месть не принесла облегчения — лишь пустоту и кровь на руках, которую не смыть ничем. И сейчас, глядя на горе Мираджейн и истерику Хибики, он бесился не только из-за ревности. Он бесился от собственного бессилия. Лаксус умел убивать. Умел мстить. Умел ломать кости тем, кто причинял вред. Но он совершенно не умел лечить чужие раны. Но еще больше он боялся, что однажды вновь окажется на месте Хибики. Будет таким же раздавленным, воющим на полу куском мяса, у которого вырвали хребет. Будет цепляться за остывающее тело той, ради которой готов был сжечь весь этот чертов мир, и понимать, что его хваленой силы снова не хватило. Об этом он и поведал товарищу. Эш долго молчал. Он смотрел на сгорбленные плечи друга, на то, как судорожно сжаты его челюсти, и понимал: сейчас любые дежурные утешения прозвучат как издевательство. — Мираджейн — не Селена и не Карен. Она сама кому хочешь глотку перегрызет, если потребуется, — Эш откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — И ты больше не тот самонадеянный пацан, которым был тогда. Ты вырос, Лаксус. Поумнел. Стал в сотню раз сильнее. Ты не дашь этому случиться снова. Дреяр шумно, со свистом выдохнул, разжимая пальцы на кружке. На белом фаянсе действительно осталась едва заметная серая паутинка микротрещин. — Ей нужно проводить подругу. А тебе — проветрить голову, — подытожил Эш. — Завтра в семь, как и договаривались. Уголок губ Лаксуса нервно дернулся — то ли в попытке усмехнуться, то ли от смертельной усталости. Он медленно поднялся. — Только давай договоримся: по дороге ты не будешь испепелять взглядом каждое встречное дерево. И постарайся поспать, иначе своей кислой миной нам все задание похеришь. — Ничего не обещаю.

***

Утро выдалось отвратительным. Небо затянуло свинцовой дрянью, моросил мелкий, колючий дождь — идеальная погода для похорон. Поезд до Лендра тащился мучительно медленно, словно сам сопротивлялся и не хотел везти их в это проклятое место, отстукивая по рельсам какой-то издевательски-монотонный похоронный марш. Хибики сидел у самого окна, отвернувшись к стеклу. За ночь он словно постарел на несколько лет, и от глянцевого мальчика-сердцееда из «Синих Пегасов» сейчас ничего не осталось. Дорогая рубашка помялась, идеально уложенные волосы растрепались, под глазами залегли глубокие, почти черные тени, а плечи сгорбились так, будто на них рухнул свод небес. Он смотрел на проносящиеся мимо смазанные пейзажи, но не видел ни деревьев, ни станций. Волшебник раз за разом прокручивал в голове тот миг, когда Лев произнес страшные слова, и больше не плакал — слез просто не осталось, их место заняла сухая, выжженная дотла пустыня. Напротив него, вжавшись в угол сиденья, притихла Лисанна. Обычно жизнерадостная, наполняющая любое пространство щебетанием и светом, сейчас она казалась совсем маленькой, испуганной девочкой. Она то и дело бросала на старшую сестру тревожные поддержки взгляды. Рядом с ней возвышался Эльфман, ссутулившись и нервно сцепив пальцы в замок. Мираджейн сидела ровно, держа спину неестественно прямой. Руки аккуратно сложены на коленях, подбородок приподнят. Внешне — само ледяное спокойствие, мраморная статуя, идеальная старшая сестра, которая держит все под контролем. Но внутри… внутри нее глухо рычала Дьяволица. Демон бесновался, царапал когтями ребра, требовал сорваться с места, найти тех, кто посмел оборвать жизнь Карен, и разорвать их на куски. Мираджейн с силой загоняла эту первобытную ярость на самое дно сознания, запирала на все замки. Месть не вернет Карен. Истерика не поможет Хибики. Сейчас она обязана быть сильной — ради сестры, ради брата, ради парня, который рассыпался на части у нее на глазах. Она прикрыла веки, и в темноте тут же всплыл образ Лилики. Гордая, тщеславная, порой до зубовного скрежета заносчивая… Карен была яркой вспышкой, кометой, которая обожала блистать. И мысль о том, что эта комета угасла где-то в лесной грязи, в одиночестве, преданная собственным упрямством… это выворачивало наизнанку. Поезд резко дернулся, сбавляя ход. За окном показались первые каменные постройки Лендра. Хибики судорожно выдохнул, и звук этот был похож на хрип раненого животного. Он вцепился пальцами в ткань своих брюк так, что побелели костяшки. Мираджейн молча протянула руку и накрыла его ледяную, дрожащую ладонь своей. Крепко сжала, передавая крупицу своего тепла, а парень медленно повернул к ней лицо. Его губы жалко дрогнули, он попытался кивнуть, но вместо этого лишь зажмурился, пряча новую порцию подступивших слез. Лендр встретил их пронизывающим, сырым ветром. Они шагали по мощеным улицам к зданию гильдии. Эльфман взял сумки, Лисанна шла чуть позади, а Мираджейн — бок о бок с Хибики, физически ощущая, как с каждым шагом его покидают силы. Здание «Синего Пегаса» выросло перед ними монолитом. Обычно сверкающее, кричащее своей помпезностью, сейчас оно выглядело склепом. Когда они переступили порог, Хибики замер, словно с размаху налетел на невидимую стену. В просторном холле не было яркого света — вычурные магические лампы приглушили до минимума. Огромные зеркала, которыми так гордилась гильдия, были наглухо занавешены темной тканью. Члены «Пегаса» стояли разрозненными группами: кто-то переговаривался полушепотом, кто-то, уже не таясь, утирал лицо рукавом. Ив и Рен сидели прямо на ступенях парадной лестницы — совершенно потерянные, разбитые вдребезги. Но взгляд Мираджейн приковало другое. В центре зала стоял Мастер Боб. Всегда облаченный в нелепые, кричащие наряды, с обилием макияжа и показной манерностью — сегодня он был абсолютно неузнаваем. На нем был строгий черный костюм. Ни грамма косметики. Лицо старика осунулось, обрюзгло, а в глазах застыла такая тяжелая, монументальная скорбь, что у Мираджейн на миг перехватило дыхание. Он медленно повернул голову к вошедшим. Встретился взглядом с Хибики. Никто не произнес ни слова, но эта оглушительная тишина кричала громче любых признаний. Никакой надежды не осталось. Все действительно кончено. Хибики сделал неуверенный, ломаный шаг вперед, навстречу мастеру, и его колени вдруг подломились. Мираджейн успела вцепиться ему в плечо, с силой рванув на себя. Эльфман тут же бросил сумки на пол, подхватывая парня с другой стороны. — Я в порядке, — буркнул он и выпрямился, потирая лоб. — Пойду к парням. Мираджейн проводила его тяжелым взглядом, а затем повернулась к Бобу, что уже стоял в паре шагов от нее. — Есть какая-то информация? — спросила она прямо. — Тело нашли сегодня на рассвете, — так же, без предисловий, ответил мастер. — У северной границы лесов Фиора. — Что произошло? Боб закрыл глаза, с силой потерев переносицу. Казалось, под его пальцами сейчас проступят синяки. — Она… она всегда была слишком гордой. И слишком упрямой. Ты же знаешь. Хотела доказать, что может справляться без постоянной опеки, без звездных духов… Наткнулась на темного волшебника. Точнее… на кого-то из сильной темной гильдии. Может, их было несколько. Следы магического фона там такие, что нашим поисковикам становилось дурно. Это был бой, в котором у нее изначально не было ни единого шанса. Внутри Мираджейн что-то с оглушительным треском оборвалось. Демон ударил в прутья клетки, и она сцепила зубы, подавляя эту черную волну. — Есть предположения, кто это мог быть? — Мы не знаем точно, — покачал головой Боб. — Они забрали ее золотые ключи. Все до единого. — Даже Льва?.. — Трудно сказать… Лев — лидер двенадцати знаков Зодиака. Его нельзя просто так изгнать или насильно захватить ключ. Тем более, что он сам выбрал этот путь — намеренно остался в мире людей, нарушив правила. До тех пор, пока не вернется во врата и не заключит новый контракт с заклинателем, ключ, по сути, лишь кусок металла. Бесполезен. Карен привезли только на следующий день. Небо над Лендром окончательно прорвало — тяжелый, ледяной ливень обрушился на город, безжалостно вымывая из его артерий остатки красок и тепла. Дождь стоял сплошной, серой стеной, словно само мироздание пыталось отгородиться от того хтонического кошмара, что въезжал в распахнутые ворота гильдии. Телега, влекомая понурыми, промокшими насквозь лошадьми, замерла во дворе с тошнотворным, скрежещущим скрипом осей. Этот звук резанул по натянутым нервам хлестким ударом кнута. Гроб был закрытым. Отполированный до зеркального блеска ящик из темного дерева, щедро укрытый саваном из белоснежных лилий. И в этой идеальной, выверенной гладкости крылась самая страшная, самая уродливая правда. Мастер Боб категорически запретил открывать крышку. Никто — даже ополоумевший от горя Хибики — не должен был видеть то, что осталось от блистательной, прекрасной Карен Лилики после встречи с темными волшебниками. Она боготворила красоту. И Боб решил сохранить ее в их памяти именно такой, не позволив истерзанным останкам перечеркнуть ее свет. Но от этого закрытого ящика веяло таким первобытным, замораживающим кровь ужасом, что даже у бывалых волшебников сдавливало горло. Когда четверо магов подняли гроб на плечи, чтобы пронести его через холл, в гильдии повисла тишина, прерываемая лишь стуком капель по стеклам. Хибики не бился в истерике. Больше не рвал на себе волосы и не сбивал в кровь костяшки о стены. Просто стоял в стороне, повиснув на руках стиснувших зубы Ива и Рена, и смотрел на этот ящик остекленевшим взглядом так, будто отчаянно цеплялся за призрачную надежду, что все это — лишь чья-то больная, извращенная шутка. Что сейчас крышка откинется, и Карен — живая, язвительная, невыносимо прекрасная в своей стервозности Карен — рассмеется им всем в лицо. Когда процессия двинулась к городскому кладбищу, он переставлял непослушные ноги чисто механически. Как сломанная, выпотрошенная кукла, чей заводной механизм безвозвратно подходил к концу. Кладбище встретило их раскисшей, мерзко чавкающей под подошвами грязью и стройными шеренгами безмолвных, равнодушных надгробий. У разверзнутой, зияющей чернотой ямы собрался весь состав «Синего Пегаса». Они жались друг к другу под траурными куполами зонтов, сливаясь в единое, темное, дрожащее пятно. Лисанна сдавленно всхлипывала, уткнувшись лицом в грудь Эльфмана, а он плакал молча, крепко обнимая младшую сестру и позволяя слезам свободно катиться по щекам и смешиваться с дождем. Мираджейн стояла чуть впереди, недвижимая, как гранитное изваяние. Капли дождя били по ее зонту, разбиваясь вдребезги. Она смотрела на прямоугольник гроба, зависший над размокшей землей на толстых канатах. Внутри нее все вымерло. Демон, еще вчера рвавшийся наружу, теперь свернулся в клубок на самом дне ее души, оглушенный этой железобетонной, необратимой констатацией конца. Карен больше нет. Не будет ее едких насмешек, не будет высокомерно вздернутого подбородка… От ослепительной, эгоистичной, пульсирующей жизнью волшебницы остался лишь деревянный короб да въедливый запах мокрой, разрытой земли. Мастер Боб тяжело шагнул к краю обрыва. Он открыл рот, собираясь произнести прощальную речь сломался на первом же слове. Старик судорожно вздохнул, закрыл лицо дрожащими руками и отвернулся, не в силах смотреть вниз. Канаты скрипнули. Гроб начал медленно, неотвратимо погружаться в жадную пасть земли. И этот скрип стал для Хибики последней каплей. Его колени подогнулись, он рухнул прямо в ледяное месиво грязи, вырвавшись из рук товарищей, и пополз к краю могилы, исступленно цепляясь непослушными, перепачканными пальцами за склизкую траву, словно пытался удержать этот гроб, вырвать его из цепких лап смерти, вытащить обратно на свет. — Карен… — это был даже не голос, это был предсмертный хрип выпотрошенного человека. — Карен, умоляю… пустите меня к ней… пожалуйста… не забирайте… Ив и Рен бросились к нему, пытаясь оттащить от края, но Хибики сопротивлялся с исступлением безумца. Он хватал ртом воздух, давился дождевой водой и собственными криками, умоляя вернуть ему ту, которую уже укрывала тьма. Мираджейн смотрела на эту агонию с остановившимся сердцем. Не раздумывая ни секунды, она отбросила зонт, сделала быстрый шаг вперед, рухнула на колени, наплевав на то, как грязная жижа мгновенно пропитывает подол ее черного платья, и обхватила Хибики со спины. — Все, — прошептала она ему на ухо, прижимая его дрожащее тело к себе. — Все, Хибики. Ее больше здесь нет. Отпусти. Тебе нужно ее отпустить. Первая горсть сырой земли сорвалась вниз и ударилась о крышку. Тух. Звук, в котором не было ничего, кроме беспощадной фатальности. За ним последовала вторая горсть, третья. Удары комьев земли по дереву отдавались в ушах Мираджейн барабанным боем, вбивая в сознание одну простую, жестокую истину: в их ремесле любой из них в любой момент может стать следующим. Дождь смывал слезы, грязь погребала под собой лилии, и под этим равнодушным свинцовым небом изорванная в клочья часть души каждого из присутствующих навсегда оставалась на дне этой промерзлой могилы.