Переживания

      Мир — это хорошо. Все куда-то спешат, бегут, а мир — нет, не так, — Мир остаётся незыблем, словно вода в озере.       Мир, рассуждала Сьюзен, это то, за что можно держаться. Можно, но… не стоит. Привязать себя к Миру легче лёгкого, а вот попробуй-ка потом этот мир забыть.       Битый час у Сьюзен держится ощущение дежавю. Всё это уже было, не здесь, не сейчас, а сотни лет назад…       Сьюзен чувствует себя старухой.       Этот мир ей внезапно кажется слишком молодым и непрочным. Неустоявшимся.       Здесь новые обычаи, новые устои, новые привычки.       Он слишком… Стремительный?       Скорее, сумбурный.       Сьюзен не плачет.       У Сьюзен лицо застывшее, словно восковое, но до умопомрачения красивое.       Сьюзен — нечто среднее между мертвецом и фарфоровой куклой.       Кукла Сьюзен выпрямила спину, подняла голову и гордо прошла в столовую. Кукла Сьюзен строго посмотрела на живых людей и, покачав фарфоровой головкой, с идеальной осанкой и отточенными движениями принялась есть.       Сьюзен-сестра смотрела на куклу с отвращением, словно видела перед собой змею, но не имела сил даже сказать что-то.       Кукла холодно усмехалась не-братьям, снисходительно смотрела на не-сестру, а они, простодушные, печалились и сожалели.       Но когда Питера сбила машина, Сьюзен изо всех своих девчачьих сил ударила куклу по фарфоровому лицу, разбивая его в кровь, и, свободная, рассмеялась от счастья, а потом от него же, расплакалась на груди у старшего брата.       А он улыбался и гладил непутёвую Сьюзен по волосам.       — Знаешь, что, — мягко усмехнулся тогда Эдмунд Люси, заставшей идиллистическую картину в больнице, — так и надо.