Семь грехов полковника Морана

      Вечерами в Эмдене бывает холодно. День, порадовавший выглянувшим из-за облаков солнцем, подходил к концу, и с воды тянуло промозглой сыростью. С крыльца, на котором курил Себастьян, было хорошо видно небольшую фигуру человека с ярким пятном рыжих волос, застывшего в кресле на берегу. Вольфганг сидел там уже пару часов, и Моран начинал подозревать, что немец мог просто к чему-нибудь примерзнуть. Вздохнув и поплотнее закутываясь в огромную кожаную куртку, мех на которой уже местами темнел проплешинами, Себастьян направился к нему, на ходу захватывая шерстяной плед с поручней.       Постепенно поднимался ветер: небольшие кусты бузины шелестели ветками, где-то вдалеке тревожно кричали птицы. Морану здесь не нравилось. Прошло уже две недели с тех пор, как они бежали из Лондона в маленький город на западе Германии, где Франциск когда-то купил небольшой дом. Он сам никогда не посещал свое владение: редко выбираясь за пределы Англии, Франциск предпочитал для отдыха более южные регионы. В Эмдене же было влажно, холодно и, что раздражало Морана больше всего, здесь было невероятно скучно. После активной и полной адреналина жизни в столице Себастьяну было сложно переносить длительное бездействие. Но других вариантов не было – и Морану приходилось удерживаться от невероятного желания взбодрить город парочкой внезапных убийств, прежде всего потому, что это наверняка обратило бы внимание их недругов на эту богом забытую дыру.       – Если ты околеешь насмерть, наши попытки спастись от лондонского преступного мира окажутся бессмысленными, – сказал он, подходя к Вольфгангу и кладя руку ему на плечо. Вольфганг не шелохнулся. После произошедшего в доме Амира он вообще говорил мало и большую часть времени сидел, уставившись на темные воды Эмса. Его лицо и тело постепенно возвращались к норме: только на шее оставались следы от шипов и кое-где на коже виднелись желтые пятна кровоподтеков. Вольфганг в целом отделался легко: никаких тяжелых повреждений, все кости целы, утонченное лицо не испорчено. Только вот внутри – Морану было страшно это признавать – что-то надломилось. За последние две недели они едва ли обменялись двумя десятками фраз, и Себастьян, не особо разговорчивый, уже хотел выть от этой вынужденной молчанки. Морана раздражало собственное бессилие и полное отсутствие дальнейших планов, а Вольфганг, похоже, слишком глубоко ушел в себя, чтобы как-то участвовать в их судьбе.       Себастьян не знал, как ему помочь. Более того, Себастьян прекрасно понимал, что в его собственной искалеченной душе вряд ли найдутся правильные слова и действия, которые могли бы облегчить ситуацию. Моран привык жить на войне, и он не знал, как разговаривать с теми, у кого жизнь в норме не состояла из постоянного насилия и предельного риска. В том числе и с Вольфгангом, который, казалось, раньше дышал тем же воздухом, а теперь как поломанная кукла блестит лихорадочными зелеными глазами на фоне фарфоровой кожи.       Черт.       Себастьян знал, как заставить этого мальчика плавиться в руках и шептать его имя в смятые простыни жаркими лондонскими ночами. Он знал, какой огонь загорается внутри, когда Вольфганг кусает мягкие губы и опускается на колени с задурманенным пьянящим взглядом, снимая с Себастьяна испачканные порохом и чужой кровью штаны. Он знал, как красиво по утрам в огненных локонах играют солнечные лучи.       Но он не знал, совершенно, блять, не понимал, как вернуть себе того Вольфганга.       – Спасибо, – бесцветно сказал-прошелестел Вольфганг, забирая из его рук плед.       Моран вздохнул и опустился в кресло напротив.       – Ты мне нужен, – сказал он, в упор глядя на Вольфганга. Тот не отводил взгляд от воды.       – Я и так здесь, – едва заметно пожал плечами Вольфганг.       – Нам нужно решить, что делать дальше. Мы же не можем годами отсиживаться здесь, пора возвращаться в Лондон.       – Почему нет? Мне нравится… – ответил Вольфганг, и Моран готов был взвыть. Он чувствовал, что безуспешно пытается пробить лбом бетонную стену.       Немного трясущимися от раздражения пальцами Себастьян достал из кармана смятую пачку сигарет и закурил. Кажется, здесь он начал курить гораздо больше. Они помолчали.       – Себ, я не вернусь. Я рассказал тебе не все, – вдруг начал Вольфганг, когда Моран уже подумывал плюнуть на все и уйти греться в дом. Себастьян выжидающе уставился на него.       Вольфганг немного помедлил, будто бы собираясь с духом.       – Франциск не просто мой босс, – сказал Вольфганг, повернувшись и глядя Себастьяну прямо в глаза, – он брат моего отца. Отец занимался аналогичным криминальным бизнесом в Берлине, и это закончилось ожидаемым образом. Однажды его просто подкараулили конкуренты и расстреляли. В машине. Вместе с моей матерью.       Голос Вольфганга дрожал, и Моран застыл, не зная, что ответить.       – Я тогда еще учился в школе, но, когда узнал о случившемся, пообещал отомстить за смерть родителей. Франциск помог мне, а потом попросил разобраться с парой собственных дел, и в итоге я начал работать на него. И теперь он мертв. А две недели назад мог умереть и я. Пойми, Себ, – он подался вперед, кладя ледяные ладони на колени Себастьяна, – больше всего я бы хотел остаться здесь с тобой. Я понимаю, что тебе невыносима жизнь без адреналина и радости точного выстрела, но мир, в который ты хочешь вернуться… Я с рождения жил в нем и могу наверняка сказать тебе – ты не найдешь в нем ни любви, ни радости, ни долгой жизни. Ты не первый снайпер, работавший на Франциска, а все твои предшественники мертвы. Себ, я не хочу через пару лет видеть и твое имя на гранитной плите.       В глазах Вольфганга стояли слезы, и Себастьян притянул его к себе, обнимая. История с Франциском не сильно потрясла его – в целом, можно было бы догадаться, что двое немцев связаны не только национальной идеей. Куда больше его удивляло молчаливое согласие Франциска на отношения племянника с Себастьяном.       – Пойдем в дом, – шепнул он ему на ухо, беря за руку. С неба начал накрапывать мелкий дождь, ветер уже не на шутку шумел в деревьях, по воде ходили волны. Похоже, намечалась настоящая буря.       Вольфганг не сопротивлялся: встал с кресла и послушно пошел в сторону дома, крепко держа Себастьяна за руку. Меньше, чем через минуту дождь перешел в ливень, и они взбежали на крыльцо, уже успев намокнуть.       Моран посадил Вольфганга, дрожащего то ли от холода, то ли от переживаний, на диван, и наскоро развел огонь в камине. Пламя постепенно перекидывалось на поленья, и становилось теплее. Себастьян опустился рядом с Вольфгангом. Тот выжидающе смотрел на него.       – Вольфи, – начал Моран, старательно подбирая слова, – больше никто не умрет. Здесь ты в безопасности. Амир больше не опасен, а для Мориарти, похоже, мы не представляем интереса. «Раз мы еще живы,» – подумал Моран, но вслух этого говорить не стал.       – Ты останешься со мной? – спросил Вольфганг, и в глазах его затрепетали огоньки надежды. Увидев тоскливое выражение лица Себастьяна, он продолжил, – если ты не хочешь торчать в провинции, можем жить в Дюссельдорфе. У меня там остался дом от родителей…       – Вольфи… я не знаю. Лондон – мой дом, я родился и вырос в Британии, – сказал Моран. Он не был откровенен: чертова столица с ее промозглыми туманами и надменной аристократией, к которой он когда-то принадлежал, совсем не заслуживала теплых чувств. Но спокойная жизнь вызывала необъяснимую тоску и даже легкое отвращение. – И чем ты предлагаешь там заниматься?       – Я могу пойти в программирование, а ты, ммм… – задумался Вольфганг. Моран не смог сдержать ухмылку: его резюме вряд ли можно было бы предъявить хоть кому-то. «Себастьян Моран, двадцать три года, бывший наемный убийца». Соблазнительно. – Как насчет преподавания? В вооруженные силы тебя с британским паспортом вряд ли примут, но твое блестящее образование может открыть многие двери.       «Прекрасно. Два голубка на Рейне: программист и учитель – хоть мелодраму снимай. Просто, блять, очаровательно», – подумал Моран, и несомненно бы высказал эту мысль, будь ситуация хоть немного поспокойнее.       – Себ, пожалуйста, ради меня, – подался вперед Вольфганг, глядя прямо в глаза. Красивый мальчик со слезами на длинных ресницах и надеждой в голосе. Его свитер сполз с одного плеча, обнажая молочно-белую кожу и точеные контуры ключицы. Моран невольно сглотнул, чувствуя, что в серьезный разговор вмешивается нечто животное и совсем в настоящее время неуместное.       – Черт, – выдохнул он, почувствовав руку Вольфганга на своем паху. Мальчик точно знал, как добиваться своего.       Вместо ответа Моран поцеловал его. Страстно, как в последний раз, прижал свои обветренные губы к его пухлым, совершенно не мужским, губам, скользнул языком меж зубов, грубо прижимаясь и цепляя пальцами волосы. Руки Вольфганга заскользили по спине Себастьяна, пытаясь стянуть бесформенный шерстяной свитер, и Моран чуть отстранился, позволяя осуществить это. Свою одежду Вольфганг снял сам, а затем наклонился сверху, толкнув Морана на диван и оставляя влажные смазанные поцелуи на коже. Кое-как справившись с молнией джинсов, Вольфганг забрался под ткань пальцами, и Себастьян хрипло выдохнул, почувствовав его ладонь на своем члене.       Вольфганг целовал его шею, грудь, живот, немного прихватывая зубами кожу. Очертил губами небольшой шрам под правой ключицей, оставшийся после одного из заданий. Постепенно спускаясь ниже, он одновременно водил ладонью по паху Морана, и тот чувствовал, что надолго его не хватит.       Минутами позже Вольфганг обхватил губами член Себастьяна, и тот чуть подался вперед. Хотелось ближе, больше, сильнее. Вольфганг глубоко насаживался ртом, и тело плавилось, горело от этих прикосновений. Прикрыв глаза, Моран почти физически ощущал, как все его амбиции таяли в примитивном желании никогда не расставаться с этим человеком. Еще одно движение – и Себастьян кончил с негромким полустоном, чувствуя, как разбегаются по телу электрические разряды, напрочь лишающие воли.       Вольфганг довольно щурился, глядя на него зелеными глазами.       – Иди сюда, – хрипло сказал Моран, хватая его за тонкие запястья и притягивая к себе.       Было так жарко, что хотелось открыть окна и впустить внутрь ледяной воздух.

***

      Себастьян курил, глядя на проносящиеся мимо машины и вспоминая события последних дней. В Дюссельдорфе было тепло – он располагался всего на триста километров южнее Эмдена, но гораздо чаще радовал солнцем.       Они приехали сюда три дня назад – Вольфганг почти всю дорогу проспал, а Моран за рулем неприметного «Фольксвагена Поло» остро ощущал себя почти немецким обывателем. Дом Вольфганга, на удивление, оказался вполне в приличном состоянии: все это время за ним присматривали пожилые друзья семьи. Небольшой, но весьма уютный, он идеально подходил для размеренной спокойной жизни.       Себастьяна немного удивило то, что у Вольфганга здесь осталось много друзей и знакомых: с ним здоровались, ему махали рукой, одна девушка даже послала ему воздушный поцелуй.       – Моя бывшая, – шепотом объяснил Вольфганг, слегка покраснев.       Морану все это казалось странным. С детства он привык к прохладным отношениям с окружающими: общение строго регламентировалось правилами этикета, а все его друзья были преимущественно выходцами из богатых аристократических семей. Здесь же, несмотря на спорный род занятий отца Вольфганга, все были приветливы и до безумия дружелюбны.       В целом, последние несколько дней напоминали семейную идиллию: они ездили по магазинам, выбирая новую мебель, закупались продуктами, Вольфганг заходил в гости к старым знакомым. Он даже умудрился за это время найти себе работу: одна из подруг его матери пригласила Вольфганга в свою фирму на должность менеджера в отдел программного обеспечения.       Моран видел, как расцветает и расслабляется Вольфганг, как уходит из его глаз вечное выражение напряженной враждебности. Это был уже не тот высокомерный заносчивый мальчик, который иногда подкалывал его за любовь к картинным убийствам, с вечно зажатым в руке телефоном и пугающими графиками на экране ноутбука.       Мальчик, который тонкими белыми пальцами рассчитывал, кто мешает Франциску получать максимальную прибыль от всех своих фирм и экономически обуславливал необходимость убийства этого человека. Неспособный на жестокость, но всегда умеющий ее оправдать.       Моран, наверно, любил того мальчика. Сегодня вечером, когда они лежали в постели, Себастьян гладил рыжие волосы и вдыхал свежий запах его одеколона. Вольфганг прижимался к нему, утыкаясь носом в шею, и Моран подумал, что может быть счастлив с ним в этой спокойной размеренной жизни.       Мог бы, наверно. Если бы не манящий черным блеском пистолет, спрятанный в подкладке чемодана, просящий наконец взять рукоять привычным движением. Если бы не то чувство азарта, которое он испытывал, когда планировал убийство. Если бы не сладость триумфа от точно выпущенной пули.       И если бы не конверт, который сейчас прожигал нагрудный карман.       Моран достал из пальто белый прямоугольник. В нем лежала одна такая же белая продолговатая бумажка.       «Себастьян Моран. Аэропорт Дюссельдорф, Германия – Аэропорт Хитроу, Великобритания. Вылет в 3:00»       Часы пробили два раза. Моран затушил и выбросил сигарету.