Ее бремя

***              Было по-прежнему темно, когда она проснулась, а вернее, вынырнула из кошмара с неистово колотящимся сердцем и испариной на коже. Слава богу, в этот раз она не закричала, но сон все равно был крайне тревожным – она оказалась в каком-то месте с поверхностями из нержавеющей стали и ярким освещением, где никого, кроме нее, не было, и все же она ощущала, что за ней наблюдают. И не просто наблюдают, а смеются над ней, издеваются, хотя она этого и не видит. Ей требовалось что-то срочно отыскать, но ее тело было каким-то странно инертным и двигалось слишком медленно; все это время вокруг царила полная тишина, если не считать странного зловещего гула механического или электронного оборудования где-то на заднем плане. Она буквально заставила себя проснуться и какое-то время просто лежала, сбитая с толку и дезориентированная, недоумевая, где она, черт побери, находится?              «У Малдера, я у Малдера дома», – в конце концов вспомнила она, а следом возникла другая мысль: «О боже…»              Все потому, что в постели она лежала не одна, прислонившись спиной к его обнаженной спине, излучавшей тепло, словно нагретый на солнце камень. Широко распахнув глаза в царившем в комнате мраке, она замерла, когда на нее нахлынула волна воспоминаний о его фантомных прикосновениях, издаваемых ею звуках и ярком калейдоскопе образов того, чем они занимались. Она закусила губу, чтобы сдержать стон, вызванный в равной степени возбуждением и головокружительным стыдом. Ее бедра были липкими, горло пересохло, и ей нужно было посетить уборную, желательно не разбудив его. Определенно не разбудив его. Что бы ни принесло им утро, она не хотела начинать его прямо в ту минуту.              Она осторожно выбралась из постели и, как была обнаженной, на цыпочках пробралась в ванную комнату. Закрыв за собой дверь, она включила свет, воспользовалась унитазом и, когда подошла к раковине сполоснуть руки, собственное отражение в зеркале потрясло ее до глубины души.              С сердцем, дико колотящимся где-то в районе горла, она отметила про себя, что походит на призрак. Ее волосы спутались, кожа выглядела нездорово бледной, особенно на фоне темных кругов под глазами, кости выпирали в тех местах, где прежде их покрывали мышцы.              Это он видел сегодня?              Поэтому инициатива пересечь грань между ними принадлежала не ему?              «Нет, нет, – заспорила она сама с собой. – Он хотел этого, он ответил на поцелуй, у него практически сразу возникла эрекция. Он…»              Сколько раз ей пришлось попросить?              Она закрыла глаза, снова чувствуя головокружение при воспоминании о том, как он смотрел на нее – с какой испепеляющей интенсивностью, в которой, как она была уверена, проглядывалась любовь. Он любил ее. Он хотел ее. Он не стал бы этого делать, если бы сам этого не хотел, если только…              Если только это не было своего рода одолжением, исполнением желания умирающей женщины.              «Это гребаное безумие, это же Малдер, он бы никогда…»              Тогда почему он никогда не предпринимал попыток поцеловать ее прежде?              «У меня паника, – попыталась рационализировать она, сжав край раковины с такой силой, что побелели костяшки пальцев. – Это нечестно по отношению к нему. Я больна и чувствую себя уязвимой и открытой, а потому отталкиваю его – все дело в этом. Я просто… вернусь в комнату, лягу в постель, согреюсь. Все в порядке – я в порядке. И потом, когда мне удастся приглядеться к нему как следует…»              Она подумала о его глазах – о том, что он никогда не умел скрывать свои эмоции – и какая-то отравленная и испуганная часть ее мозга предложила ей картину их обоих, исполненных сожалений о случившемся, однако он великодушно пытался это скрыть. Он любил ее – так, как всегда любил, но не больше– так что постарается скрывать сожаление столько, сколько нужно – вероятно, не слишком долго, учитывая новости, которые, как она не сомневалась, ей предстоит услышать завтра на консультации с командой онкологов.              Эта мысль отозвалась в ней резкой болью, словно она получила удар ножом, но не могла даже закричать; по коже побежали мурашки, и она содрогнулась, скривив рот в болезненной гримасе. Сухие беззвучные рыдания сотрясали ее тело, пока, наконец, буря не миновала, и она снова не выпрямилась, и весь жар и страсть прошедшей ночи не угасли, превратившись в холодное затвердевшее стекло внутри нее.              Теперь она знала, что не может посмотреть ему в глаза, просто не может. Только не перед этой встречей – ей понадобится вся ее сила – и не без ее привычной брони.              Так что она предпочла уйти.              Она крадучись вернулась в спальню, тайком собрала одежду и оделась в темноте, затаив дыхание. К счастью для нее, он спал…              «Или притворялся спящим, – прошептал отравленный цветок, расцветший внутри нее, – позволяя мне сохранить лицо».              «Заткнись нахрен, – рявкнула она на этот голосок. – Я даю ЕМУ сохранить лицо. У меня впереди очень трудный день, и мне нужно встретить его в одиночестве, а не в компании». Что-что, а притворяться-то она умела не хуже многих – она сделает ему одолжение, притворившись, что этого никогда не было, и все будет в порядке.              «Он это переживет и забудет, – вновь подумала она, закрывая его входную дверь, запирая ее и тихо следуя прочь. – Я уже это сделала».