Ее бремя

***              Когда она выходит из ванной, то чуть не натыкается на Малдера, выглядящего слегка безумно, – он спешно натягивает боксеры, явно намереваясь прорываться к ней с боем, но ее спокойный вид остужает его панику. Она поднимает руку, призывая его остановиться, что он и делает, замерев на полпути. «Я в порядке», – снова повторяет она и жестом велит ему сесть на кровать – он пятится назад, даже не оглядываясь, потому как до нее всего пару шагов. Она ждет, пока он сядет, и, убедившись, что он останется на месте, подходит и встает рядом с его коленями. Удерживая его взгляд, она включает прикроватную лампу – она недостаточно мощная для чтения, но кажется ослепительно яркой в темноте номера.              Сделав несколько вдохов-выдохов, она медленно задирает левый рукав и протягивает к нему руку, показывая четыре параллельных синяка прямо над запястьем. После паузы она переворачивает руку, демонстрируя один-единственный синяк на другой стороне. Замерев на месте и шумно дыша, он пялится на оставленную им отметину в виде отпечатка большого пальца. Она позволяет ему взять ее ладонь в свои; он осторожно держит ее какое-то время, а затем отпускает. Она чуть приподнимает его подбородок пальцем и свободной рукой отодвигает в сторону провисающий растянутый воротник, являя его взору отчетливое красное пятно с отметинами его зубов на ключице.              – Я не хотел… – тихим и низким голосом начинает он.              – Пометить меня? – Он встречается с ней взглядом; увиденный им мрачный блеск в ее глазах помогает ему избавиться от зарождающегося чувства вины. – Думаю, что хотел.              Он молча принимает справедливость ее слов и не извиняется, позволяя ей решить, что будет дальше. Чувствуя себя так, словно ступает на невидимый мост в надежде, что он ее выдержит, она решается.              Обвивая его руками за плечи, она касается его лба своим, закрывает глаза и судорожно вздыхает.              – Я сожалею, – говорит она так тихо, что, не находись он близко, вряд ли расслышал бы ее.              Ей трудно было бы удивить его сильнее. Он отстраняется и пытается встретиться с ней взглядом, но ее глаза закрыты.              – О чем?              – О своем уходе.              – Уходе? Ты уходишь?              – Тем утром. – Она выпрямляется, прячась за опущенными веками и погружаясь в воспоминания. Теперь она плотно обнимает себя руками, словно в попытке защититься. – У меня была встреча с группой онкологов и консультантом – именно таким оправданием я прикрывалась, когда сбежала. Я знала, что они скажут, и была напугана. – Она помедлила и судорожно вздохнула. – Но я была в гребаном ужасе из-за тебя.              – Меня? Ты была в ужасе… после того, что мы… того, чем мы занимались? Из-за того, как произошел наш первый раз? – Он протяжно выдохнул, озадаченный и неспособный понять, как он мог оказаться страшнее неизлечимого рака. – Скалли… той ночью все было настолько, настолько хорошо… как ты не поняла…              Ее голос дрожит от подступивших слез, словно ноябрьское небо, грозившее пролиться дождем, но она сдерживает их усилием воли.              – От этого было только хуже. Все было настолько хорошо, что я хотела большего, но боялась, что посмотрю на тебя и увижу… сожаление. – Последнее слово звучит приглушенно и наполнено болью. Он вздрагивает, словно она отвесила ему пощечину. Нет, пытается сказать он, но она останавливает его, покачав головой.              – Ты никогда… я имею в виду… до этого ты никогда не пытался… я практически умоляла тебя это сделать. Несколько раз. Я буквально сказала, что ты причинишь мне боль только отказом. – Она медлит, прерывисто дыша. – И если бы я увидела, что ты сожалеешь о произошедшем, – она открывает глаза; это кажется потрясающе интимным после того, как она закрывалась от него до этого момента, – это бы меня сломило.              Он просто раздавлен и не может совладать с дыханием – не может сформулировать слова, пока неожиданный поток горячих слез, текущих по его щекам, не растапливает что-то внутри него, побуждая прохрипеть:       – Ох, Скалли, разве ты не знала тогда, что я тебя любил?              – Не… – Она сглатывает и качает головой. – Не так. – Теперь слезы текут и по ее щекам, и она делает глубокий вдох, пытаясь не расклеиться окончательно.              – Но я любил, – говорит он. – Любил. Все это время. И все еще люблю. – Он резко вытирает лицо и впивается в нее взглядом зелено-золотых глаз, отчаянно пытаясь достучаться до нее.              Она отводит взгляд, внезапно не в силах вынести интенсивность его признания, его откровенность. Они оба столь уязвимы, все их чувства на виду. Было гораздо проще – не лучше, но проще – когда ей казалось, что внутри она сделана из небьющегося стекла; это больно, о, и еще как – превращаться обратно в человека из плоти и крови.              Она вытирает слезы рукавами и напрягается в попытке избавиться от давно выработанной защитной привычки отдаляться от него. Он это видит и понимает, что она делает – на какую-то отчаянную секунду она находится на грани того, чтобы сбежать. Снова.              – Скалли, пожалуйста, не надо… я не смогу вынести еще три подобных года. Пожалуйста, поговори со мной, – тихо, но поспешно произносит он голосом человека, чье сердце открыто, полностью на виду.              Уже приготовившись к побегу, она, однако, ощущает прикосновение его рук к своим бедрам и остается на месте, зная, что не может так поступить и не поступит. Он прав: она принадлежит ему и всегда принадлежала.              И, что удивительно, он тоже принадлежит ей.              Осознание этого как будто бы внезапно расслабляет все ее мышцы и суставы. Он обнимает ее за талию и нежно тянет к себе, пытаясь усадить к себе на колени. К его явному удивлению, она позволяет ему это, прижавшись щекой к его голой груди и уперевшись в нее ладонями. В течение долгого времени они просто молча дышат.              – И все это время ты хранила это в себе? – в конце концов уточняет он.              Она кивает и слегка пожимает плечами.              – Боже, на что ты способна… ты такая сильная… – бормочет он в ее волосы. Она чувствует, что он морщится, без сомнения, думая о ее боли, и очередная часть ее превращается из стекла в мягкую человеческую плоть.              – Мне тоже жаль, Скалли, – снова начинает он, вернувшись к прежней теме. – За то, что ты не была во мне уверена – это моя вина. Мне не следовало оставлять у тебя ни тени сомнения. – Она шевелится, явно намереваясь возразить, но он качает головой, и она замирает в ожидании продолжения. – Я назвал тебя трусихой, но, возможно, все началось с меня. Трус здесь я – если бы я был откровенен с тобой, то мы бы, возможно, не оказались в такой ситуации.              Она обдумывает эту мысль и слегка приглушенно повторяет, уткнувшись в его грудь:              – Если бы ты был откровенен?              – Я бы сказал, что люблю тебя, и не просто как напарника или друга. В этом и проблема: я позволил тебе так считать, верно?              Она кивает, вспоминая, как сильно была убеждена в чисто платонической природе его любви, даже после того, как он показал ей обратное – и как больно ей было, когда она прокручивала это в голове, – обнаженная и одинокая – укрывшись в его ванной.              – Это не оправдание, но я тоже был напуган. Ты значила… ты значишь для меня все, и я был… это было так чертовски эгоистично. Думаю, я считал, что мне будет не так больно потерять тебя, если я никогда не позволю себе тебя любить.