Берега

— Виктора Каина всегда окружали безумно красивые добросердечные женщины. Но он выбрал меня. Почему? Они стоят, держась за руки, посреди пустоты, посреди бриллиантовой россыпи звёзд и разноцветных трав. Нина в чёрном. Виктория в нежно-голубом. Запрокинув головы, Хозяйки вгрызаются всевидящими глазами в перекрытый диск полной луны, пальцы сплетены, ногти впиваются в кожу, оставляя незаживающие следы. Ольгимская высокая, стройная, почти эфемерная, сама нежность в каждом движении. Каина строгая, роковая, острая от затылка до ступней, того гляди и порежешься об неё, если посмеешь тронуть. — Ты видела в нем его пороки. И смело глядела в лицо, сквозь него, вовнутрь, — Виктория дёргает уголками губ, вдыхая полной грудью степь и выдыхая ветром по пыльным улицам. — Поэтому и выбрал. Отдал тебе всё, что у него было. Нина заворожённо глядит, не моргая, беззвучно губами шевелит и кивает её словам, соглашается. Ластится к ним степь домашним котом, разговаривает, нашёптывая всякое, поэтому бессмысленный разговор о женской доле скорее забивает паузы между бдениями. — Впервые когда в глаза его заглянула, подумала: подлец, — усмехается Каина. — Ох, такими глазами только на слуг смотреть, рабов гонять, но не любить. — Любовь не бросается на нас из подворотен, милая. Она ждёт, — Ольгимская разжимает пальцы и отпускает худую руку Нины, босиком шагая по траве и взглядом цепляясь за полнолуние. — Её приручить надо сначала. Прислушаться. — Вот я Виктора и приручила. Сейчас в сыне вижу его продолжение. У Каспара глаза отца, — Каина цыкает, сложив руки на груди и тенью скользит за Викторией, загадочно улыбаясь. — А ты Влада любишь? Всегда не понимала, что ты в нём нашла. Бессердечный бык на кривых ногах. Сонная Хозяйка протягивает ладонь к луне, смыкает пальцы и стоит, звёздочки считая. Голубое платье колышется на ветру, вырисовывая плавный изгиб бёдер, талию, спокойно вздымающуюся грудь — Ольгимская улыбается, показывая Нине, что тёмная вуаль почти приоткрыла луну. — Это не та любовь, о которой я читала в книгах, это правда. Она другая. Ты не поймёшь. Ты сторонишься подобного. Нина хрипло усмехается. Снимает туфли, чтобы босыми ногами землю почувствовать, и поднимает руку, перехватывая запястье Виктории. Так кажется, будто они обе луну освободить пытаются, но на самом деле Каина желает разодрать в клочья бриллиантовый звёздный пояс. — Видела сон. Задремала, укачивая Каспара, и вдруг очутилась на кладбище нашем, — начинает она, померкнув. — Вокруг меня вырыто множество могил. Разных. Особенно много детских, крохотных совсем. — Какой ужас, Нина, — трепещет от сказанного Виктория и наконец отпускает небесный свод. Огромные глаза, переливающиеся всеми цветами вселенной, встревоженно всматриваются в душу Каиной. — Говорила я тебе, не дыши ты местным сентябрём, он вытаскивает наружу наши страхи. — Не понимаешь, да? Я и есть эти страхи, — Хозяйка щурится и берёт похолодевшую ладонь Ольгимской в свои руки, согревая. — Могилы пусты были. И шёл от них запах такой необычный, будто травы нажгли. — Болезнь отпугивали? — хмурится Виктория. — Жгут для отвода беды. — Не знаю. Но предчувствие у меня, — Нина поднимает глаза на затмение в небе и долго молчит, слушая ночь. — Что уйдём мы с тобой, и Город в ад на земле превратится. Переругаются семьи. Брошены будут дети. Всё трещинами пойдёт и развалится. Ольгимская останавливает речь Нины одним лишь касанием и испуганно рыщет взглядом по степной траве. — А ко мне во сне приходил человек в костюме птицы, — произносит она на выдохе. — Про дочку спрашивал. Дорога ли она мне. Готова ли я обречь её на свою участь. А я ответить ничего не могу, чувствую — забито горло землёй. Кашляю, кашляю, а вдохнуть не могу, даже закричать сложно. Нина переводит холодный взор разрушительницы на её лицо и, распутывая узел тонких пальцев, гладит Викторию по бледным щекам, успокаивая. Делает она это без нежности, с лёгким нажимом, скорее приводя Хозяйку в чувство. — Сон в руку был. И у меня. И у тебя, — вздыхает она. — Грядёт что-то, надвигается на наш Город. Но мы ничем не сможем ему помочь. Смирись. Ольгимская закрывает глаза и протягивает руки-ветви к суровой Хозяйке, принимая её в свои объятия и вдыхая аромат длинных, цвета воронова крыла волос. Луна стыдливо выглядывает из-за тёмной вуали и медленно раздевается перед ними, касаясь светом покатых плеч, изгибов талии. Сквозь голубую невесомую ткань чувствует Нина, как бьётся сердце Виктории и закрывает глаза, болезненно сводя тонкие брови. — Не хочу умирать, Нина, — шепчет Ольгимская. — Страшно мне. — Но умрём. Покинем детей. Оставим на тех, кого даже не любим по-настоящему, — жёстко отвечает Каина. — Дочери наши кресты понесут. Бойни кровью наполнятся. — О, замолчи, — спрятав лицо, Виктория тихонько всхлипывает, но быстро сглатывает рыдания, не желая, чтобы Влад видел льдинки слёз в уголках её глаз. — Перестань. Хватит. Уголки губ Каиной дрожат. Дрожит и земля под ними. Смотрят Хозяйки друг на друга, и плетут их судьбы Норны, превращающие шёлковые нити в бикфордовы шнуры. И степь, степь вездесущая нашёптывает им слова, которые потом в Театре скажут на их похоронах и пронесут через года несчастные вдовцы. Ответить степи что-то нужно. Того требует бдение Хозяек. Нина первая приоткрывает алые губы и почти неслышно говорит: — Лежать будем рядом. И молиться за них. За детей. Они смогут построить будущее, которое положит начало переменам. — За тобой следом уйду. Чтобы ты ненавистью своей людей не задушила, — Виктория сминает пальцами кровавое платье Нины. — Научу, научу мою девочку всему, что знаю. Пусть добром стелет, отдаёт, а не отнимает. А там, если не разорвёт себя надвое, выдержит. Выдержит же? С надеждой заглядывая в холодные глаза, Ольгимская убирает волосы от лица Алой Хозяйки. Трепетно, будто крылья бабочки ласкает, бегает пальцами по щекам и острым скулам. — Мария и Каспар в дурман падут вдвоём, кожей ощущаю. Кладбище снится к разбитым надеждам, — Нина дёргает подбородком и размыкает объятия. — А твоя крошка выдержит. Если стержень в ней твой. Иначе уснёт и не проснётся. Луна наполовину приоткрывает свой лик, обнажая жестокую правду перед Хозяйками, и рассказывает про коридор затмений, от которого сны будут становиться только ярче и мучительнее. Каина кривит губы, краешек её маски трескается при взгляде на Викторию, однако, чернёная душа сопротивляется этим незнакомым эмоциям. Ольгимская же продолжает ласкать фарфоровые щёки, остекленевшими от сдерживаемых рыданий глазами изучая и запоминая каждую черту Нины, каждую её острую грань. — Вот я за твоих детей помолюсь. А ты за моих заступись, придержи нависшую над ними угрозу, ты же можешь, — просит она с надеждой. Каина молчит. Но слова Хозяйки доходят до неё тёплым прикосновением под сердцем, и она кивает, чернотой своих глаз в обрамлении густых ресниц вглядываясь в серебристую гладь сузившихся зрачков Виктории, наконец вызывая улыбку на её преступно красивом лице. — Я буду шептать каждому в этом Городе о том, как сильно я люблю тебя, Нина, — искренне радуется Ольгимская. А Дикая Нина только губы кривит и фыркает. — Нет, дорогая. Не любишь. Полная луна над их головами стягивает с себя последний краешек чёрной вуали и освещает темную степь. Держась за руки, уходят Хозяйки к своим детям и к своему Городу, отсчитывая шагами года, которые им обеим отведены. На берегах Горхона наступает осень.