Урок демонологии

смерть

Мы встретили Его. Он расчёсывал волосы Возлюбленной, и я боялся к ней подойти. А Сама не боялась — она клала голову на плечо Возлюбленной, когда Он заплетал ей косы и вытирал слёзы. — Он тоже предаст нас, — шипел я, но не мог дотянуться до её ушка, а она прижималась к Нему всем телом. — Как же я могу кого-то предать? — смеялся Он, — ты прекрасно знаешь, Демон, я — закон, который невозможно отменить. — Он не любит тебя, — кричал я. — Я люблю, — шептала Возлюбленная, пытаясь поймать Его руку. — Ты — хороший, — вторила ей Сама, ластясь к Возлюбленной и к Нему, — помоги нам. Это мой шанс! — Да-да! Помоги нам, — воплю я, подставляя свой лоб под ядовитый поцелуй вместо лба Возлюбленной. Больше я не позволю такому случиться: Он подошёл слишком близко. Моя шерсть побелела и была в большом количестве выжжена, но ничего — я так тоже привлекателен. — Пойми, — утешаю я Возлюбленную, — так надо. Я ведь защищаю тебя, я не дам Ему забрать тебя, никто не обидит тебя. Казалось бы, время Ему уйти, но Он остался — невдалеке, стоял где-то за калиткой, стоял за окнами комнаты, в которой чаще всего бывала Возлюбленная. Она вздыхала и оглядывалась, чувствуя его взгляд, и я слышал, как она, прижимаясь ко мне, всё ещё шептала ему во след «Я люблю».       Грелль сидел в Библиотеке — разлад с Мадам не радовал его. Её ревность душила, убийства, совершённые в порыве радостного безумия, к утру оборачивались головной болью и тошнотой. По их следу шёл Цепной Пёс королевы — это не могло по-настоящему напугать жнеца, но он чувствовал её тревогу. Сатклифф ещё раз посмотрел в свою Книгу Смерти, сверил с информацией из синей папки — ошибки быть не могло. На душе скребли кошки.       — Прости меня, — шептала, прижимаясь к нему Мадам, — ты же не можешь уйти, да? Ты моя смерть, не так ли? — в её голосе проскальзывали нотки сомнения: казни, публичные наказания и смерти в тюрьме редко появлялись в книге Грелля.       — Не уходи, — просила Ангелина, разыскивая его ночью. — Я хочу быть только с тобой. Когда тебя нет, приходят страшные сны, приходят искушения, приходит ревность и боль. Не уходи. Побудь со мной до конца.       — Ты ведь можешь уйти в любую секунду, что тебе стоит? Я знаю — это только мой выбор! — увещевала Ангелина. Она крепко держала его за руки, поглаживая его гладкие ногти большими пальцами. — Тебе ведь ничего не будет, я всё возьму на себя. Что мне за это светит? Ад? Мне не страшно, мой Бог, пока ты со мной. Из твоих рук я приму любую кару. Только помоги мне.       — Помоги мне, — сказала тогда она, — теперь твоя очередь, ведь ты можешь мне помочь? Знаешь, что меня ждёт, если моё пристрастие будет открыто? Мне придётся пойти на эшафот, но перед этим… — мгновенно её руки похолодели, покрылись липким потом и она вздрогнула, — перед этим все узнают… — прошептала она.       Тогда Грелль не очень понимал, почему она так тревожится. Он отложил папку и посмотрел на Ангелину: она была бледна, от былой гордости и жеманства не осталось и следа, как, впрочем, и всегда, когда они оставались наедине. Он с нежностью окинул взглядом любимые формы, заботливо укрытые мягким домашним платьем, и задержался в области живота… Его опять посетила эта странная тоска — из тех судеб смертных, что вступали в связь со Смертью, он знал, что иногда в таких браках рождались дети…       Грелль ни разу не задал этого вопроса Мадам — сколько должно быть жертв, чтобы она почувствовала себя отомщённой? Сколько проституток будет достаточно, чтобы сделать её плодородной? Ему казалось, что его алые цветы и та постель, которую он готовит для нее каждый вечер, и тот чай, что заваривал, и те слова и те ласки — всё это должно было дать ей понять, что её мечта осуществима. Ведь она звала его богом, и он мог ей помочь. И каждый раз в апогее чужой смерти, она со стыдом и ужасом сбрасывала его напитанное чужой живой кровью семя. А на следующий день он слышал её — «следующая будет последней…»       Привычка коротать некоторые вечера с маленьким графом вошла в их режим. Он вспомнил один из вечеров, когда Мадам строила глазки Себастьяну и играла с племянником в шахматы. Грелль не видел смысла садиться с мальчиком за эту игру — вероятность того, что Мадам выиграет, была минимальной: несмотря на то, что она мастерски владела техникой лавирования, она упускала из виду то, что юноша обладает тактическим, комбинационным зрением*. Раз за разом граф одерживал победу. Они обсуждали расследование и Грелль, стоя незаметной тенью за креслом своей госпожи, слышал, как удручён граф, как подобострастно водит его за нос дворецкий, как нарочито незаинтересованно слушает Лао размышления мальчика. Грелль внимательно всматривался в игру — ему виделись несколько комбинаций, каждая из которых чревата большим риском, но может привести к выигрышу. Мадам их не видит.       На балу у виконта, стоя за её креслом, Грелль впитывал её манеру кокетничать, играть на публику, её яркие жесты, её фривольность — всё это раз за разом вызывало восторг у него вот уже несколько лет. Что значит три года для жнеца, чья жизнь не ограничена жёсткими рамками во времени? Грелль чувствовал из своей незаметной, блёклой позиции, что он собирает в копилку эти блестящие капельки чужой жизни — и бережёт каждую минуту. Да уж, такое не снилось ни одному из его действующих коллег: вести клиента, разделяя его существование.       Что же по поводу её демона? Он жил с демоном, несмотря на то, что каждый раз она обращала на него свои светящиеся любовью и преданностью глаза, и каждый раз, снимая жакет или плащ, оставалась перед ним кристальной, готовая к тому, что он будет читать её душу, слушать её музыку.       Гамбит, что они задумали, в идеале Грелль нацелил на получение души графа! В случае успеха в его руках окажутся два демона и две чистые души. Если только она сыграет правильно…       После работы, зажав очередной адрес в кулаке, Мадам, выпрямив спину, направилась к карете. На козлах сидел Грелль. В своём гротескном образе слуги он ловко спустился и подал ей руку. Её рука дрогнула, коснувшись его тёмных перчаток. Значит, опять вечер, поделенный на двоих: ни служанки, ни конюха в доме не будет, — тёмные коридоры и огонь, который горит, но не греет, в изголовье кровати и в камине гостиной.       Выходя из кареты около дома, Ангелина замерла в восторге — на перилах её парадной двери, так же, как и на кованой оградке были закреплены небольшие фонарики, в которых горели свечи. Грелль безупречным жестом дворецкого подал ей руку. Распахнув перед ней дверь, он картинно убрал полы своего макферлейна — улыбка заиграла на её лице. Свечи были расставлены повсюду — весь холл, лестница, — из пролёта арки виделись свечи, украшавшие гостиную и коридор в зону отдыха. Наверху, на балюстраде мерцали живые огоньки. Грелль издавал негромкую музыку — какой-то приятный скрипичный напев, грустный и светлый одновременно. Скинув с неё плащ, он повёл её в плавном вальсе — вся фальшь, все дёрганные движения растворились в равномерных, широких па. Он целовал её как впервые и смотрел в её глаза. Приготовленный малдвайн* ждал их в традиционных кружках на маленьком столике, но они уже сплетались телами, лаская друг друга на персидском ковре.       — Сегодня? — обречённо спросила она.       — Нет, — улыбнулся он, — не сегодня. — Музыка незаметно изменилась и полилась по комнате сама собой, он убрал прядку с её лица и начал петь. В этот раз он не старался выводить ноты — скорее говорил речитативом, о том, что это всё заканчивается, что он уходит, о последнем разе. Он сцеловывал её катящиеся слёзы и напевал, улыбаясь. Он утыкался в свою любимую ямку между ключицами, выдыхал слова песни, как не раз делал, прямо в самое ушко. Он был нежен и страстен, он гладил её пустой живот и приникал к соскам, вызывая почти материнские чувства. Потом отталкивал и опять кружил в танце, закутав обоих в шерстяную ткань. Казалось, он радуется чему-то, но напряжение нарастало. Она безоговорочно верила ему.       — В последний раз ты со мной, — пел он и овладевал ей жадно, задавая такой ритм, что она молила не останавливаться, сама помогая ему и пытаясь раствориться в нём. — В последний раз я твой, — не меняя тембра голоса он наращивал скорость, оглаживал её ягодицы, шлёпая по ним рукой в тонкой кожаной перчатке, врывался языком внутрь её жадно раскрытого рта. — В последний раз.       — Ты мне веришь? — прошептал он, когда они приходили в себя и пили тёплый напиток, обнявшись под пледом. — Я хочу сохранить нашу жизнь, моя Леди. — Он поднял её руки и поцеловал запястья.       Прижавшись к его груди, она посмотрела в его магические глаза — она так давно не удивлялась их строению, так же как и не обращала внимание на эти острые зубы, мирно прикрытые влажными губами. Достав из ридикюля свою алую помаду, которую они использовали во время убийств, она обвела эти чувственные и любимые губы. И кивнула. Никак не среагировав на внезапное появление его саквояжа, она с интересом смотрела, как он перебирает те скальпели, которые она или он использовали во время своих приключений. Он достал новый, блестевший в свете огня почему-то голубыми искрами. Встав на колени, он стал медленно и методично одевать её, как ребёнка, как куклу, расправляя все складки на одежде. Она смеялась, как от щекотки — ей было интересно, что он сделает. В эту ночь он принадлежал ей полностью.       Оправив свою одежду, Грелль усадил мадам в кресло и взял её за руку. Молниеносным движением он вспорол запястье — Ангелина в шоке смотрела, как вместо крови из раны вытекают воспоминания, все их воспоминания. Плёнка ласково вилась между пальцев Грелля, собираясь в комочек.       За полночь Мадам, сжимая в руке заветную бумагу, шла под руку со своим непутёвым дворецким. Она немного побаивалась его и злилась — как можно было вместо чая подать алкоголь! Сатклифф, улыбаясь своей кошмарной улыбкой, был на редкость молчалив. Через полтора часа Грелль сделал выбор — он освободил свою Леди. И если бы у Грелля было сердце, он бы почувствовал, как оно разбивается вдребезги.