Будь как дома

Выглаженный камень под босыми ступнями. Рядом – сильное, уверенное тепло Торина. Он крепко, не оступишься, не вырвешься, держал за локоть. Собственное учащённое дыхание, нетерпеливая дрожь. Хотелось ускорить шаг. Торин не позволил, притиснул к себе. - Не торопись. Уже почти пришли. Толстая ткань плотно прилегала к глазам. Ни полосочки света не просачивалось. Только когда проходили мимо светильника, чернота меняла оттенок, окрашивалась рыжиной. Торин остановился, касание руки исчезло. Тихий звук, поворот ключа в отлично смазанном замке. Дверь открылась бесшумно. Тёплый ветер погладил щёки, сдул чёлку со лба. Вместе с ним хлынул целый водопад запахов. Свежая, взрыхлённая земля. Влажная от росы, подсыхающая на солнце зелень. Нагретый камень. Ароматы цветов – они сливались в одну дурманящую медвяную волну, и в то же время Бильбо был уверен, что, если постарается, сможет различить каждый в отдельности. Удивительно, когда исчезает зрение, насколько обостряются другие чувства. - Сейчас будут ступеньки, - предупредил Торин. Бильбо даже не сразу заметил, что они вышли из тени скалы, и темнота под веками сменилась красноватыми разводами и кругами, как бывает, когда с закрытыми глазами оказываешься на ярком солнце. Он был целиком поглощён тем, чтобы вбирать запахи и слушать. Вот переливчатое журчание откуда-то справа. Это звенит свою песенку ручеёк, скачет по камушкам. Чуть дальше – шуршание, то замолкает, то усиливается со вздохами ветра. Большой куст? Деревце? А слева впереди – громкое многоголосое гудение, там шмели копошатся над чем-то вкусным. Из хора низких, ровных жужжаний то и дело выделяется одно, становится высоким и немножко визгливым, когда кто-то из них залезает внутрь цветка. Каменные ступени кончились, под ногами похрустывала округлая мелкая галька. Торин обхватил его за пояс обеими руками, остановил, немного повернул. Пальцы занялись узлом на затылке, неловко дёрнули вместе с волосами. Неужели Торин волнуется? Узел распустился наконец, тряпка соскользнула на плечо, упала на землю. Бильбо забыл о ней. Забыл обо всём. Да, он знал о подарке. Уже много месяцев схватывал случайные намёки, по оброненным крупицам догадывался об общем замысле. Сам оберегал от чужих тайну. Предотвратил международный скандал. Вернее, даже два. Мечтал, предвкушал. Но то, что он видел перед собой… Пристыжённое воображение мялось в сторонке, неверяще тёрло кулачками глаза. Сад был таким огромным – взгляд не мог охватить! – и таким, таким… «Прекрасным», «великолепным» казались бледным подобием истины. Перестало хватать дыхания, как будто он только что взбежал сюда от самого подножия Горы. Торин смотрел на него. В глазах – что-то хрупкое, ранимое, что-то, от чего в груди защемило. «Тебе нравится?» спросили глаза. - Торин, это… Слов не было. Бильбо взял обе руки Торина за запястья. Поднял, распрямил ладони. Прижал плашмя, одну рядом с другой, себе к груди. Если бы можно было вот так, без преграды, без ненадёжного словесного мостика, передать чувство от одной души к другой. Ладони были такими широкими, что свободного места на груди почти не осталось. Бильбо положил свои руки поверх, нажал и держал так. Сердце стучало в руке Торина. Для Торина. Бильбо поднялся на цыпочки, чтобы быть ближе, шепнул ему: - Спасибо. Он и не надеялся выразить всё, что чувствовал. Но Торин понял. Улыбка затеплилась сначала в глазах, в самой глубине, разбежалась лучиками-морщинками в уголках, добралась до губ. Лицо озарилось светлее, чем от солнца. Вдруг он высвободил руки и сгрёб Бильбо в медвежьей крепости объятие – как в утро дня коронации, когда Бильбо так же, без слов, сказал ему, что останется. Время остановило свой ход. Как и тогда, это объятие казалось Бильбо самым желанным домом. Торин выпустил его, поставил напротив себя. Бильбо вспомнил, почему они здесь, и что находится вокруг. Оглянулся. В начале тропинки прямо перед ними сидела большая светло-шоколадного цвета бабочка с тёмными, обведёнными белой каёмкой глазками на крыльях. Она явно полагала себя здесь хозяйкой и не желала уступать дорогу. Степенно закрывала, снова раскрывала крылышки, ловила ими солнце. Длинное мохнатое тельце подрагивало. Бильбо потянул Торина за руку, сделал шаг. Бабочка неохотно взлетела. - Ты мне покажешь? Сверкнула мальчишески озорная улыбка. Мир внезапно потерял опору, ноги мелькнули в воздухе. Бильбо ахнул. Миг потребовался сообразить, что это Торин подхватил его на руки. - Покажу. - Эй! – Бильбо задёргался, возмущённо дрыгнул ногами. – Поставь меня! Я не девица! …О-ой!.. Торин вдруг невысоко подбросил его и поймал. Уж, верно, для могучего гнома он весил не тяжелее пёрышка. Бильбо в испуге уцепился за шею. Торин низко, раскатисто рассмеялся: - Нет. Ты – лучше. Отпускать он и не думал. Поудобнее передвинул руки, прижал Бильбо к груди. Указал кивком куда-то вперёд. - Идём. Торин шёл не торопясь, петлял по извилистым дорожкам. Бильбо вертел головой, тянул шею, выглядывал из-за плеча. Хотелось рассмотреть, перетрогать каждый листик, поприветствовать каждый распустившийся бутон. Позже будет для этого время. Рядом и поодаль маленькие зелёные существа пили соки земли, радовались, тянулись к небу. Покачивались томные красавицы-лилии, прорезали листву синие стрелы дельфиниумов, лиловели последние ещё не отцветшие шары горного лука. И… неужели? Бильбо улавливал кусочки значений и смыслов, которыми сложится это цветочное полотно. Некоторые смыслы были таковы, что сладкий жар приливал к щекам. - Мы ждали, чтобы побольше всего успело расцвести, - сказал Торин. Всюду, куда бы Бильбо ни смотрел, обнаруживалось что-то другое, новое, не замеченное им прежде. Две широкие полукруглые террасы прилепились к скале позади, с разных концов к ним вели две одинаковые, зеркально повёрнутые лестницы. Если взойти на верхнюю террасу, увидишь весь сад целиком. А там что, неужели теплица? Вот это да, какая громадная, Бильбо никогда раньше таких не видал. Рисунчатые переплёты ячеек, между ними – что-то прозрачное, как стекло. Но никакое, даже самое чистое стекло не сможет так ярко сиять и преломлять лучи. Вдоль скальных стен прикреплены решётки, они тоже отполированы и сверкают на солнце. В углах под террасами они изгибаются полукругом. Шустрый хмель уже вовсю карабкался по ним, превращал в уютные убежища, в тенистые зелёные пещерки. Так славно будет в жаркий день забраться туда. В другой стороне – часть, отведённая для плодовых деревьев. Быстро пролетят несколько лет, юные сливы и яблоньки вырастут, опустят обременённые плодами ветви. Кусты малины кудрявились в несколько рядов, каждый подвязан к опорам, чтобы гибкие побеги не никли к земле. Перед ними, на открытом солнцу участке – земляничник лохматым ковриком, из-под листьев кое-где уже краснели ягоды. Позже он соберёт их в пригоршню, разделит поровну им с Торином. Ручеёк был в точности таким, как Бильбо рисовал его себе с закрытыми глазами. Он бежал в рукотворном каменном русле, круглобокие валунки пушились мхом. Тропинка вилась вдоль ручья, Торин нёс его по ней. Последний изгиб, Бильбо увидел лужайку, а в середине – выложенный такими же камнями прудик. Скамейка стояла у бортика, над ней клонились два уже рослых куста сирени. «И как только сумели посадить их, не повредив?» пронеслось и кануло куда-то. Торин сел, не выпуская Бильбо, откинулся на спинку. Скамейку устилали мягкие подушки, каждую украшала роскошная вышивка. Дубовые листья и крохотные незабудки россыпью, по окаёмке – родовая дуринова косица из широких и узких шестиугольников. Её строгое серебро оплели нежные зелёные побеги. «А в дождь как же?» встрепенулась было врождённая хоббичья домовитость. Бильбо отмахнулся. Потом, всё потом… Обе руки Торина легли ему на бёдра, ладони оглаживали, мяли мягкое тело. - Я думал о том, как мы сядем здесь с тобой. И ты будешь у меня на коленях, вот как сейчас. От голоса во всём теле рождалась тёплая дрожь. Бильбо обвил руками шею, шалея от близости, заглядывал Торину в глаза. Одежда мешала, хотелось ощутить эти мозолистые ладони голой кожей, подчиниться, когда они раздвинут ему бёдра. Он снял одну руку с шеи Торина, начал распускать шнуровку у себя на рубахе. Под ним росла горячая выпуклость. Бильбо поёрзал на ней: - Порадеем о благоденствии твоего королевства? Торин охнул, с силой толкнулся. Прикусил мочку уха. - Ммм… До вашего праздника Плодородия ещё полтора месяца. Но, сдаётся мне, что – о-ох! – что Госпожа Йаванна не станет сердиться, если мы – да что-о ж ты делаешь! – немного поторопимся. «Он и про это узнал», с упоением подумал Бильбо. Небольшое время спустя Торин раскинулся в густой траве, на круглой лужайке у прудика. Бильбо стоял разведёнными коленями по сторонам от его бёдер. Трава и правда стелилась шелковистым покровом. Но пока Бильбо было не до того, чтобы замечать. Он едва удерживался на готовых подогнуться руках, упираясь ими в грудь Торину. Боль мешалась с блаженством. Ему казалось, он так полон, что не осталось места для вдоха. Торин не торопил. Успокаивающе шептал, давал время привыкнуть. Легонько покачивал его взад и вперёд. Бильбо вздрагивал от ощущений, которыми эти неприметные движения отзывались внутри. Торин гладил по мокрой от пота впадине поясницы, и дальше по ложбинке вниз. Нежными прикосновениями обводил скользкую от масла туго натянутую кожу. Немыслимо интимная ласка. - Хорошо. Торин, о-ох... Хорошо. Бугры мышц на плечах и груди Торина напрягались, на виске билась жилка. Было видно, как он мучительным усилием сдерживает себя. Ни толики этого напряжения не прорывалось, не нарушало неспешной ласковости касаний. Бильбо наклонился к нему. До губ он не дотягивался, поцеловал в ямку между ключиц, слизнул солёные капли. Зарылся носом в курчавые волоски. - Сейчас. Потерпи. Я сейчас. Бильбо чуть приподнялся, подождал немного, опустился. Снова, и снова, с каждым разом выше, сильнее. Насаживался, ещё, ещё, уже не заботясь об осторожности. Его тело внутри трепетало, сокращалось вокруг пронзающей его горячей гладкой тяжести. Он выгнулся, опёрся на заведённые назад руки. Голова запрокинулась, открытые губы ловили вдохи. В телесном соединении не было ничего стыдного, недолжного. Это было правильно – давать и принимать, благодарить друг друга таким естественным и невыразимым образом. Раскрываться и доверять безраздельно. Сливающиеся тела – продолжение двух сомкнувших объятие душ. Вверху распахнулось необозримое небо, оно слышало их стоны. Древняя Гора держала их у себя на ладони. А вокруг шептал, пробуждался, вбирал плодотворную силу их сад. Дар, созданный и одушевлённый любовью. Любовь распускалась в каждом венчике цветка, блестела в росинках испарины на изнеможённых телах, наполняла стук двух сердец. Бильбо и Торин знали так же непреложно, как то, что завтра сад на склоне Горы вновь озарит восход солнца – любовь будет с ними ещё долгие-долгие годы.