Будь как дома

Бильбо уткнулся лицом между двумя подушками. Хотелось заколупнуться, как улитка на зиму в свою ракушку, и не расколупываться до весны. Спальня у него за спиной купалась в мягком переливчатом мерцании. Светильники в виде прозрачных гранёных шаров свешивались на цепочках с высокого потолка. Другие, в углублениях стен, горели каждый внутри самородного гнезда кристаллов – прикрытые стеклянными полукруглыми колпачками, чтобы уберечь самоцветы от жара. Розовый кварц, светло-лиловый аметист, туманно-голубой агат. От этого свет плавно перетекал из одного оттенка в другой. Необыкновенно красивое зрелище, Бильбо всегда им любовался. Но сейчас он лежал отвернувшись, мечтал заползти куда-нибудь, где темно и его бы никто не нашёл. И чтобы о нём забыли. Полог бы закрыть! Да только даже ради этого неохота было шевелиться. Началось с пустяка. Они с Бофуром пошли по делу в Гильдию банкиров. То есть, это Бильбо шёл по делу, а Бофур с ним просто так, за компанию, чтобы скоротать время до своей смены в шахтах. Бильбо хотел попросить, чтобы с ним отрядили счетовода поопытнее – помочь внести порядок в сумятицу, которая воцарилась в накладных и счетах после приезда эльфийского посольства. Все заранее сделанные приготовления полетели кувырком из-за их прихотливых пристрастий в еде. Пришлось спешно отказываться от уже сделанных заказов, платить неустойки и заключать новые договора – разумеется, с доплатой за срочность. Такими вопросами в Гильдии ведал лорд Грор. Бильбо приуныл. Мысленно прикоснулся к дереву на удачу. Иначе, чем мысленно, сделать это не получалось – всё кругом было из камня. Даже стол у них в зале каменный, чтоб его. Но ничего не попишешь, как можно вежливее Бильбо изложил просьбу. При слове «эльфы» одутловатые щёки надулись ещё больше, побурели пятнами, нос набряк сливой. Грор напыжился: - Как должно быть известно господину королевскому… другу, мы в Гильдии серьёзными делами заняты. На эльфийскую и прочую придурь времени не тратим. А ежели завтра господин изволит нарумяниться по-девичьи и ленты в волосы? Тоже прикажет ему потакать? Тут не выручил даже весь прошлый опыт родственных отношений с Саквиль-Бэггинсами и прочими из их породы. Бильбо вздохнул, поёрзал щекой в ямке. Пальцы трогали вышивку на подушке, где обычно покоилась голова Торина, прослеживали выпуклые полоски стежков. Обережный узор и руны, защита от ночного морока и от недобрых мыслей. Помогли бы они сейчас! «Да что я правда разнюнился, как девица?» нарочно жёстко хлестнул он себя. Можно подумать, до этого не бывало трудно. Или что Грор только вчера сделался чванливым ханжой. Бильбо помнил, сколько усилий в своё время приложил, чтобы не допустить до ушей принцев сказанное им о Кили и его «нездоровой склонности» к эльфам. Да и нашлось сразу же, кому осадить старого наглеца. Бофур за словом в карман не полез. Вот уж обматерил так обматерил – от всей широкой души! На Всеобщем, не на кхуздуле, нарочно, чтобы Бильбо мог насладиться. Бофура он потом, заклиная дружбой, просил обо всём молчать. Счетовода-то Грор в конце концов отрядил, куда он денется. Но без глотка чужой крови полагал бы день прожитым зря. Вспомнив одно особо заковыристое пожелание, Бильбо фыркнул в подушку. Всё равно, паршиво. Звёзды, что ли, сегодня так сошлись? Всё, что давно по крупице копилось, навалилось разом? Капля камень точит. Сетования и советы востроглазых тётушек тоже иногда, особенно по первости после смерти родителей, заставляли его превращаться в отшельника и пару дней отправлять в камин приглашения на чай. Насколько уютней и понятней был устроен мир в его картах и книгах! И вот теперь то же самое. Оно пройдёт, нужно просто перетерпеть. Дальняя дверь хлопнула. Громко, как распахнутая пинком. Торин. Никто другой так поздно не пришёл бы. «Что с ним? Чем разгневан?» Несмотря на притворенную дверь спальни, слышались тяжёлые, порывистые шаги. Бильбо как воочию видел его: кулаки сжаты, губы в жёсткую линию, сквозь них прорывается рык. Мышцы требуют боя, бега, работы. Пошёл бы в тренировочную, потягаться с Оркристом против двух секир Двалина, выплеснуть в ярости схватки то, что сидело занозой – да почти ночь уже. Вместо этого Торин мерил из конца в конец гостиную, давал гневу перегореть, притухнуть, как угли под слоем золы, прежде чем идти в спальню к Бильбо. Шаги остановились. Некоторое время звенела настороженная тишина. Потом открылась дверь. Дрогнули, заколыхались огоньки светильников, пятнышки тени побежали по закрытым векам. Торин запнулся – заметил, что Бильбо одетым лежит на незадёрнутой кровати. - Бильбо. Ты чего. Спишь? - Умммм... - промычал Бильбо, стараясь, чтобы прозвучало естественно. Всё затихло. «Не поверил». Бильбо спиной видел, как Торин хмурится, буравит его взглядом. Он резко выдохнул через ноздри, пробормотал что-то по-гномьи. «Что у него случилось? Завтра спрошу». Бильбо ровно дышал, считал вдохи и выдохи. Он прикидывался спящим не потому, что не желал видеть Торина. Не желать видеть Торина – да разве это вообще возможно? Нет, он боялся не сдержаться в ответ на расспросы. Начать ябедничать, жаловаться. Как будто недостаточно того, что постоянный, подспудно грызущий Торина страх – что Бильбо передумает и уедет. Или, того не лучше – Бильбо будет запираться, отнекиваться, Торин – допытываться, настаивать. Слово за слово, легче лёгкого сорваться, выплеснуть раздражение, Бильбо знал за собой такое. Торин этого не заслужил. А ещё, смешно, но стычка с Грором оставила его каким-то… замаранным. Не хотелось, чтобы даже частичка этой липкой грязи пристала к Торину. Вот бы в самом деле уснуть. Утро вечера мудренее. - Знаю, не спишь. Звуки возобновились. Раздалось металлическое позвякивание, текучий звон снимаемой кольчуги. По многим официальным случаям, вроде приёмов в тронном зале или визитов в Дейл, Торин надевал доспехи. Король-воин, победитель Бледного Орка, живая легенда и герой сказаний менестрелей должен являть подданным и союзникам мощь и готовность к новым подвигам на поле брани. Снимать доспехи с Торина, в нужном порядке расстёгивать крючки, распускать шнуровку – целая наука, Бильбо она до сих пор плохо давалась. Тихое шевеление, потом глухо стукнули по ковру кованые носки сапог, Торин в досаде их отшвырнул. Почти неслышные босые шаги. А вот с сапогами, наоборот, Бильбо сразу поладил. Ему понравилось усаживать Торина в кресло, а самому садиться у ног, не спеша возиться с пряжками на ремешках. Стягивать сапоги, подбитые мехом, тяжеленные, со стальными мысами – кажется, ногу от пола не оторвёшь, и как только гномы в них ходить умудряются? Ловить лукавый намёк в усмешке Торина. Оба помнили, для чего ещё Бильбо вот так же опускался на колени. Шорох одежды. Поддоспешная туника, нательная рубаха. Снова гномье ругательство вполголоса, наверно, дёрнув не в ту сторону, затянул узел на тесёмках. Ещё один стук, потише – это пряжка пояса, он отправился вслед сапогам. Собирать раскиданное утром предстояло Бильбо. Губы невольно дрогнули в улыбке. Почему даже это, вместо того чтобы отвращать скукой домашней обязанности, было ему приятно? Мысль о том, что по спальне ходит большой, сильный, раздетый Торин, волновала. Ни хандра, ни сознание вины от того, что прячется, не могли этому помешать. - Тебе плохо. Бильбо пожалел, что не может горошиной закатиться куда-нибудь в укромную складку постели. Они с Торином отзывались настроению друг друга, звучали в лад, как две согласные струны. Понимали незаметный другим язык движений. Бильбо привык радоваться этому – но сейчас, ох, до чего же некстати! Хлопанье отодвинутой занавеси, поднятый ей ветерок пробежался по вихрам на затылке. Из-за занавески – звяканье серебряного таза о кувшин, плеск воды. Довольное фырканье. «Неужели больше не сердится?» Опять занавеска, шаги. Бильбо напрягся в ожидании вопроса. - Не бойся. Не стану выпытывать. Шаги приблизились. Кровать подалась под весом Торина. Вдруг коконом окутал полумрак. Торин задёрнул полог, отрезал их от всего, что там, вовне. Рука протянулась, сквозь тонкую рубаху ущипнула сосок, покатала в пальцах. Бугорок затвердел. Под животом начало наливаться желанием. Рука пробралась туда, обхватила, спрятала в огромном кулаке. Удивительно, насколько Торин был шире, крупнее его. Во всех смыслах. Это восхищало, завораживало. Бильбо не хватило бы и обеих рук, чтобы вот так обхватить Торина. Он вспомнил их первый раз, как осторожен, нетороплив был Торин, как боялся поранить его. Как он сам, краснея, разглядывал Торина и не верил, что у них получится. Сверху раздался мягкий смешок. Торина их разница тоже неизменно влекла и возбуждала. Тело запросило движения, скольжения. Бильбо хотел толкнуться в руку Торина. - Шшшш... Тихо ты. Торин положил другую руку ему на бедро, предплечьем с железной силой прижал к кровати. Обездвиженный, Бильбо оказался в западне. Кулак то стискивал, держал так несколько мгновений, то расслаблялся. Большой палец трогал влажную набухающую головку, отодвигал морщинистую кожицу. Подушечка пальца была шероховатой, это сводило с ума. Другая рука скользнула ниже, стала поглаживать там, где после вчерашней ночи кожа ещё была болезненно чувствительной. Это прикосновение не несло страсти, оно утишало, Торин словно извинялся. Бильбо загнанно дышал, бусина впечаталась в щёку. Кровь стучала в висках и в сомкнутом кулаке Торина. Он не знал, как долго продолжалась эта изощрённая пытка. Он потерял счёт времени. Все прочие чувства исчезли. В мире осталось лишь ощущение руки, которая то сжимала, давила почти мучительно, то отпускала, давала передышку. Несколько сжатий подряд, до грани исступления – остановка, ладонь едва касается, бережно впитывает подрагивающий жар. Чередование было неравномерным, Бильбо не мог его предугадать, зацепиться хоть за что-нибудь. Большой палец кружил, размазывал густые капли. Бильбо изнемогал. Передышки выпадали всё реже. Торин всё так же удерживал его, не позволял двинуться. В тесной хватке руки росло, распирало, билось живое. Молящая жажда разрядки судорогой сводила живот, тянула в паху, иглами стреляла в поясницу. Кажется, временами не выдерживало, заволакивалось пеленой сознание. Торин стиснул в последний раз. Палец медленно, с нажимом провёл по туго обтянутому, воспалённому. Бильбо дёрнулся, затрепыхался. В кулаке у Торина стало мокро. Часть пролилась наружу, струйка поползла по животу. Торин хрипловато, ласково рассмеялся, звук щекоткой прошёлся по сердцу. Наконец разжал руку, небрежно вытер её рядом о простыню. Из низа живота истомная сладость растеклась по телу, превратила кости и жилочки в топлёный воск. Пот остывал на коже, лаская прохладой. Бильбо открыл глаза, заморгал, заново привыкая смотреть на мир. В полутьме полога, сквозь влагу на ресницах лицо Торина расплывалось. Мыслей не было, оглушающее наслаждение забрало всё. Было ощущение… чистоты. Что-то словно слезло с него, отшелушилось, как пустая ненужная шкурка. Оставило после себя обновлённую кожу. Торин наклонился над ним, отвёл со лба прилипшие прядки. Поцеловал в висок: - Ну вот. А теперь спи. *** Бифур возмущённо потрясал воздетыми над головой кулаками. В них были зажаты планы цветников. Злосчастные листки измялись, некоторым, похоже, грозила уже бесповоротная гибель. Торин молча созерцал, спрашивая себя, что за причина могла заставить его так безжалостно скрутить что-то, что не было шеей орка или гоблина. Удивительная случайность во время битвы вернула Бифуру когда-то давно утраченную способность изъясняться на Всеобщем наречии. Но до сих пор, если, вот как сейчас, он бывал охвачен сильным чувством, он переходил на странную смесь кхуздула с языком жестов, которую кузенам и друзьям пришлось выучиться понимать. «Нет. Плохо. Плохо». В последний раз тряхнул кудлатой чёрно-седой головой и бросил смятые комки обратно на стол. Пришлёпнув всей ладонью, расправил один, не глядя макнул перо в чернильницу. Принялся с остервенением зачёркивать, обводить в неровные кружки, направлять толстыми косыми стрелками с одних клумб на другие. Лилии, махровые маргаритки, дельфиниумы. Разноцветные тюльпаны. Подтянул другой лист, распрямил складки. Продолжил своё непонятное дело. Перо посвистывало, норовя порвать бумагу. Пионы, васильки, колокольчики. Ещё что-то, Торин не разглядел. Всё это не переставая бормотать, пришепётывать что-то нечленораздельное в неряшливо заплетённую бороду. Перо зависло над плетистыми розами, жимолостью и клематисами. Повисело в раздумье. На кончике собралась капля, упала, разбрызгалась кляксой. Так ничего и не тронув, метнулось в сторону. Торин догадался – это оттого, что вьющимся растениям нужны были решётки, чтобы по ним взбираться, а все решётки располагались только по краям. Ни плодовых деревьев, ни огорода лихорадочно пляшущее перо не касалось. Его занимали исключительно цветники. Наконец перо прицельным щелчком отправилось в узкогорлую вазочку. Покрутилось в ней, замерло. Бифур выпрямился. «Цветы. У них свой язык». Кое-что начало проясняться. - Да, Ори упоминал что-то такое. Но мы с ним решили, что это не… Бифур затряс бородой, глаза неистово сверкнули: «Важно. Очень важно. Для хоббита». Он ткнул пальцем в многострадальный лист, попал прямо в кляксу, размазал жирной полосой. «Для нас камни. Для них – цветы». Язык камней. Ну разумеется! «Они как живые самоцветы», вспомнил Торин. Почему он раньше не сообразил? Чуть не прежде, чем начинали ходить, дети подгорного народа учились слушать камни, узнавать и различать их голоса. Откликаться зову, соглашать ему своё внутреннее звучание. Рассказывать о себе с их помощью. Ещё до того, как у него на подбородке пробивался первый юношеский пушок, каждый гном знал, что алмаз – знак чистоты и непоколебимой внутренней силы, жёлтый берилл – мудрости и расположения к наукам, а топаз – верности в дружбе. Аметист отгоняет хмель и привязывает сердце возлюбленного. Бирюза делает удачливым на охоте и обороняет от вражьих ударов в бою. Кроваво-огненный гранат дарит неистовство и неутомимость в любви. Всё это, и ещё многое, было родным и понятным как гортанные слоги кхуздула. Вот оно что. Выходит, хоббиты так же умели слушать и понимать цветы. - То есть, ты хочешь сказать, что с помощью цветов можно составить послание. И оно будет понятно хоббиту. Бифур возликовал. Как всегда, улыбка кривила губы диковато и кровожадно, зубы хищно блестели из-под торчащих дыбом усов. На месте какого-нибудь гоблина Торин начал бы срочно искать, где бы спрятаться. - И какое мы напишем послание? – Он указал на вдоль и поперёк исчёрканные листы. Бифур заухмылялся ещё шире. *** У Дис были роскошные густые волосы бледного пшеничного золота. Сложно уложенные, украшенные множеством бусин, перевитые узорными лентами. Кое-где золото выцветало, начинало сквозить серебро. Узкие чёткие прядки, такие же, как у Торина, они выглядели ещё одним украшением. До знакомства с ней Бильбо был уверен, что Фили уродился золотоволосым в отца. «Это у меня от матери, Фреис Золотокосой. Её красоте не было равных при дедушкином дворе», поделилась однажды Дис. Вздохнула: «Отец без памяти её любил». А вот сапфировой синевы глаза – в истинную Дуринову породу. Кили достались отцовы, карие. Эти глаза смотрели с затаённой настороженностью: - Ты обо всём знаешь. Они сидели в гостиной королевских покоев, их с Торином покоев. Почему-то в присутствии Дис Бильбо становилось неловко так о них думать. Как будто он крадёт у неё что-то. В руке она держала надкусанное масляное печенье с земляным орехом. Гномы – невозможные лакомки, как, живя среди них, давно уяснил Бильбо. Обычно всё приготовленное им для друзей расхватывалось в мгновение ока. Но сейчас Дис как будто забыла о недоеденном угощении. Рассыпчатые крошки липли к пальцам. Бильбо не стал притворяться, что не понял. Кивнул. - Знаю. Дис наконец вспомнила о печенье. Положила его на блюдечко. - Как ты догадался? Над левой бровью у неё в кожу были вколоты в ряд мелко огранённые алмазики. Они шли уменьшаясь, от самого крупного ближе к переносице, размером с полгорошины, до крохотного, не больше макового зёрнышка, у виска. Он улыбнулся: - Проще простого. Я бы сказал, трудно было не заметить. Гномы и умение хранить тайны – вещи очень плохо совместимые. Дис изогнула гладкую, ровно выщипанную бровь. Грани алмазиков поймали свет, бросили искры. - Неужели мы настолько безнадёжны? Бильбо тепло усмехнулся: - О, ещё как. Ешь, - он кивнул на сиротливо лежащее на блюдечке печенье. – В этой вазочке – последнее, что осталось. Твои сыновья ещё утром неплохо тут поживились. Теперь такого не испеку. Запасы орехов закончились, торговцы привезут их только осенью. Дис отломила кусочек. Съела, облизнула крошки с губ. Вот ещё что поначалу немало удивляло и озадачивало его – манера гномьих женщин накладывать так много краски на лицо. У хоббитянок это было совсем не в обычае. Здесь же румянили, или, наоборот, белили щёки, сурьмили брови, подводили веки и уголки глаз. «Раз уж нас мало, пусть мы будем красивыми. Чтобы наши мужчины радовались, глядя на нас», сказала по этому поводу Дис. Бильбо, помнится, хмыкнул. Однако не мог не согласиться, что в этом присутствовала чужеземная, странная, но, вместе с тем, бесспорная причудливая красота. Многие, как Дис, очень броско красили губы, причём зачастую цветом, далёким от их природного. Сейчас у неё были густо сине-лиловые, как сердцевина самого тёмного аметиста, в тон её бархатному платью. Настоящая царственная красавица, гордая Принцесса-под-Горой. - В следующий раз надо будет закупить больше. Орехов, я имею в виду. Бильбо помял зубами нижнюю губу. Понял, что необязывающей болтовнёй оттягивает важное, что нужно сказать, что сидело в уме несколько последних недель. - Знаешь. Я всё думаю. Такой огромный сад, столько труда. И всё для одного меня. Как-то... несправедливо получается. А все остальные как же? Ребятишки? Ни за что не убедите, что даже гномьей малышне не приятно побегать в салочки по траве и пошлёпать по лужам. – Бильбо смотрел на свои руки. – И мне пришло в голову. Может, открывать сад для общественных прогулок? Скажем, на пару дней в неделю или… Возмущённое сопение, нараставшее рядом, прорвалось: - Не смей! – рявкнула Дис. Никогда Бильбо не подумал бы, что торинов королевский рык может иметь и женскую ипостась. Она надвинулась на него, глаза метнули молнию. Яростно вздымающийся бюст почти упёрся в Бильбо. Он вжался лопатками в спинку дивана. Дис опомнилась, чуть отодвинулась. Заговорила, взволнованно дыша, глубокий грудной голос звенел колоколом. - Да пойми же ты! Этот сад – наш подарок тебе, только тебе. У тебя башка пустой породой набита, если ты не можешь этого уразуметь! Не примешивай сюда никого другого. Вот что несправедливо! Если бы ты решил уехать… У Бильбо перед глазами полыхнуло. Дело было уже не в Торине. - Так вот оно, это вы, вы все считаете, что я вас брошу и уеду! Да как вы можете вообразить, что я способен на такое? Сбежать? Променять Торина на грядку с помидорами? Кем бы я был после этого? Они распалённо мерялись взглядами. Бильбо больно стукнул кулаком себе по колену: - Почему вы мне не верите? Дис ещё несколько мгновений смотрела на него. Потом заговорила. Голос потерял колокольную глубину, сделался мягким как бархат. - Мы не «не верим», Бильбо. Мы боимся. Её глаза окружили невесёлые морщинки. - Но почему? - Ты хоббит. А мы – гномы. – Дис провозгласила эту самоочевидную истину так, как будто она не нуждалась ни в каких пояснениях. Бильбо молча ждал. Пушистые волоски, которые росли у неё по бокам щёк, были заплетены в несколько тонюсеньких косичек с бусинами по концам. Бусины соединяла цепочка, Дис в раздумье медленно вела по ней пальцем. - Наш Создатель высек нас из камня. Ты – дитя зелени и простора. Там, где выдержим мы, ты сломаешься, как хрупкая травинка. Вот тут Бильбо засмеялся. Легко, освобождённо, он наконец понял. Не одному Бильбо хотелось посвятить всего себя тому, чтобы сделать жизнь Торина радостнее и полнее. Вознаградить днём счастья за каждый день пережитых невзгод. Показать всему свету, что у него нет и не будет никого важнее и любимей Торина. Этот сад был нужен не Бильбо. Не только ему. Он был нужен Торину, им всем, его новой семье. Сад – их способ сказать Бильбо: «Ты – наш. Здесь твой дом». В носу защипало. - Травинки не ломаются, Дис, - сказал он ей. – Они гнутся. Приспосабливаются. А потом распрямляются и растут, как ни в чём не бывало. На самом деле, мало найдётся созданий более живучих, чем обыкновенная трава. Озабоченные и напряжённые морщинки разглаживались, вместо них в уголках синих глаз появлялись лучики улыбки. До того ториновские, что в груди у Бильбо тепло трепыхнулось. Дис оставила в покое бусины, палец с выкрашенным в тот же аметистовый цвет ногтем прижал ямку на подбородке. - И ты забудешь эту чушь насчёт общественных прогулок? Бильбо округлил глаза и похлопал ресницами: - Какую чушь? Знать ни о чём таком не знаю. Выражение, с которым Дис на него посмотрела, метче всего описывается словами «хоть смейся, хоть плачь». Она подняла с колен салфетку, высыпала с неё крошки в блюдечко. Бильбо вручил ей вазочку с печеньем. - Забери. Потом доешь. Уже у порога окликнул её. Дис обернулась. - Скажи хоть. Скоро? Она певуче рассмеялась. Тряхнула головой, бусины закачались. - Да, Бильбо. Скоро.