Видишь ветер — а вчера было солнце

Сого иногда думает, что вот оно — дело всей жизни, уже решённое и вполне устраивающее. Звук работающей машинки, щип ножницами и шорох разложенной ткани, стежки и строчки, эскизы и выкройки, и ведь нравится, и ведь даже глаза наверняка горят в процессе, и просто почему бы и нет? Почему бы и да. — Сого, я к тебе, — голос Хиджикаты со стороны дверей с ноткой недоумения под конец фразы. — Где ты. Хиджиката подходит ближе, окидывает взглядом Окиту, вместо вешалки завешанного одеждой и обрывками ткани, снимает всё это поочерёдно, высвобождая его, сосредоточенно шьющего и взъерошенного, и являя миру. — Здравствуй, — приветствует Тоширо обнаруженного под завалом тряпок ученика и перекладывает всё снятое на соседний стол. — А ты чего в шортах? — А нужен повод особый для шорт? Хиджиката хмурится, оглядывая шорты, затем переводит взгляд на шторы. Снова на шорты. Снова на шторы. — Погоди-ка… Сого взглядом просит его остановиться, но Хиджиката всё-таки тянет руку к подвязанной шторе, разворачивает и теперь в шоке смотрит на огрызки ткани, старательно до этого спрятанные. Сого тяжело вздыхает — разоблачённый и пристыжённый. — Сого, это что такое?! — Это ирония. — Какая ещё ирония? — Ну. Шорты из штор. — Ты издеваешься, да? — Ну мне просто пришёлся по душе материал. — Ты понимаешь, сколько материала у меня для того, чтобы на тебя докладную директору написать? — Да, но вы не сделаете это никогда. — И что вот теперь, ты наглеешь поэтому и шорты из школьных штор шьёшь? — Не кричите на меня, скажите лучше, что у вас за беда стряслась. — Да пуговица оторвалась от рубашки, — бурчит Хиджиката, склоняясь над коробкой ниток, и Сого только сейчас обращает внимание, что он придерживает края воротника. — Нитки с иголкой пришёл у тебя одолжить, чтобы пришить. — Так а давайте я сам, — Сого поднимается со стула и встаёт перед Хиджикатой — разница в росте прилетает воображаемым подзатыльником и пронёсшимися с задорным свистом мыслями о поцелуях в закат и дурацких медляках. Хиджиката убирает руку, и Сого обречённо смотрит на раскрывшуюся грудь — хочется присесть, закопаться снова в залежах одежды и больше не выползать. — А обязательно вам её пришивать? А то вам так идёт. — Мне раздеться? У Сого даже каламбур сейчас не сложится — в голове только смех такой прыснувший и свистящий. На грани истерики. — Воздержитесь, — просит он спокойно, на удивление совладав с голосом, и отстраняется. — Присядьте, я пришью прям на вас. Хиджиката садится на стул, и Сого подходит к нему с готовой заправленной ниткой, пытается пристроиться сперва со спины и изворачиваться через плечо, потом встаёт сбоку и наклоняется, в итоге отмахивается от всего и садится Хиджикате на коленки. — Мне так удобнее, — объясняет он, и Тоширо понимающе кивает, и Сого держится невозмутимо, и может кто-нибудь уже остановит это безобразие. Но зачем останавливать, когда сидится и правда удобно, а у Хиджикаты из-под брюк выглядывают смешные носки. Точнее, они обычные, просто цветные и в горошек, но Оките сейчас всё смешно, весело и искромётно. — Зачётные носочки. — А у тебя пальцы такие ловкие и красивые. Хиджиката говорит искренне, без скептицизма, но Сого всё равно хочет зашить ему рот. — Думал вообще заниматься этим по жизни? — Шитьём? Думал сегодня как раз. — У тебя ведь и душа к этому прям лежит. — И ловкие пальчики у меня, да. — Возможно, вопрос с будущим у тебя уже и решён. — Я боюсь, что меня отвернёт от шитья, как только оно станет для меня чем-то обязательным и рутинным. — Люди наоборот мечтают, чтобы их работа была ещё и их хобби. — А вдруг иногда лучше, чтобы хобби так и оставалось хобби. — Хорошо, а с чем тогда думаешь связать жизнь? — А кто сказал, что я собираюсь жить? — Сого, прекрати. Хиджиката как сглазил — Сого укалывает палец и шипит, смотрит на проступившую горошинкой кровь и на дурном рефлексе хочет сунуть палец в рот. Но у Хиджикаты дикий порыв опережает — берёт Сого за запястье, тянет руку к себе и отсасывает из пальца кровь сам, буднично так и беззаботно даже, затем оглядывает палец, оценивая глубину прокола, гнёт зачем-то, хмыкает и прижимает руку Окиты к его же груди, ободряюще похлопав сверху своей. Какой-то остаток благоразумия всё же заставляет Хиджикату пояснить свой поступок. — Извини, привычка. Сого немеет. И хорошо, что он сидит, потому что ног он не чувствует точно. Привычка какая, простите? Отключать мозг, когда мы взаимодействуем? Не соображать, где мы находимся и кем друг другу приходимся? Оставлять совесть за дверью каждый раз перед тем, как зайти в этот долбанный кабинет? — Я не знаю, зачем я сделал так, — продолжает оправдываться Тоширо, но Сого не уверен, что различает его слова сквозь белый шум. Самое ужасное, что Хиджиката даже не выглядит ни смущённым, ни раскаивающимся. Либо у них и правда уже черта давно размытая, либо Тоширо что-то очень долго в себе сдерживал, и теперь оно начинает вываливаться. На бедного Сого, у которого храбрость только на собственные выходки, а на выходки Хиджикаты у него паника и отказывающие руки. — Ой-ой, а чего ручки-то затряслись? — будто мало самой интонации, так он ещё и заглядывает в глаза. — М, Шпулька? Да иди ж ты в жопу, Хиджиката-сан. Сого сдерживается, чтобы не выругаться, чтобы не кольнуть иголкой в плечо, но Хиджиката же говорил, что он с Сого не может не паясничать, и Сого не знает, сказать ли уже наконец-то прямо, что он с Хиджикаты не может не умирать. Двери драматично раскрываются, и в кабинет заявляется Гинтоки — застывает на пороге, в трусах и с перекинутыми через руку штанами. Смотрит на сидящего на Хиджикате Окиту — взгляд ещё мертвее обычного — и молча уходит. Хиджиката лишь прокашливается — эхо неловкости скачками по пустым стенам. — Неудобно вышло. — Будет ли он задавать вам вопросы? — Скорее будет молчать и испуганно на меня смотреть. — А вы спросите в ответ, почему он по школе ходит без штанов. — Я вот не заметил даже как-то. — Насколько же наша школа погрязла в абсурде и бардаке? — В достаточном, чтобы мы с тобой спокойно в нём затерялись. — А как думаете, он тоже понял, что на мне шорты из той же ткани, что висит на окнах? — О да, и это, конечно же, единственное, что его насторожило. — Скажите ему, чтобы не ябедничал, я не хочу платить за шторы. — Ты вон посмотри лучше, что ты творишь. Сого видит только сейчас, что всё это время пришивал себя к Хиджикате, каким-то абсолютно идиотским способом подцепив иголкой край своего рукава. В этом хочется видеть символизм — мы идиоты и связаны, как вам такая истина? — Как это получилось вообще? — Я не зна-а-аю, — Сого с притворным хныканьем падает головой Хиджикате на грудь, лежит так несколько секунд, чтобы в голове успело хлопнуть и стихнуть, поднимается и поддевает ногтем придурошные швы. — Я всё исправлю. — Я сниму всё-таки рубашку, — Хиджиката начинает расстёгивать пуговицы. — Чтобы больше не было конфузов. — Конфуз как раз и будет, если вы разденетесь, — Сого чувствует испарину на висках. — Ну не знаю, мне стесняться нечего, — Хиджиката стягивает рубашку с плеч. — Я вот и вижу, что стеснение у вас пропало, если оно вообще у вас было. Сого с раскрасневшимся лицом пытается прикрыть решительно раздевающегося Хиджикату, дёргает и смыкает края рубашки, но успевает заметить что-то, с чего руки сами опускаются, и в голову ударяет новой горячей волной, и хочется уже покоя, хочется хоть немного к себе пощады. — Вы это серьёзно? — А я для тебя как шутка выгляжу? — Это что, проколотый сосок?! — Он самый, познакомься. — Извините, я только хотел уточнить, когда примерно освободится ателье, — в кабинет снова всовывается Гинтоки и застаёт новую ещё более ужасающую картину. — Ой гос-с-споди, прошу прощения, извините. Разворачивается, сверкнув трусами, и спешно уходит. Ни Сого, ни Хиджиката даже не поворачивают в его сторону головы. Гинтоки — это будто что-то померещилось и забылось тут же. — Поясните за сосок, — требует Сого. — Что тут такого, просто пирсинг. В студенчестве сделал. — Вы говорили мне, что были ботаном! — Какое это отношение имеет к моему соску? — Но прокол в соске — это же дерзко! — Что такого необычного в том, чтобы после пятёрки за экзамен по когнитивной лингвистике пойти и проколоть себе сосок? — У филологов своя атмосфера, я понял. — Сначала мне сделали колечко, но я подумал, что как-то не очень смотрится, нелепо даже, всё дёргал его и ржал, потом поменял на штангу, с ней всё-таки лучше, я считаю. — Извините, но мне так хочется, чтобы вы замолчали сейчас. — Да что такого делаю я? — Бан вам за носки и соски. У Хиджикаты улыбка мимолётная одними уголками, и Сого думает — ну и дурачьё всё-таки перед ним. Сого кромсает нити шва, отцепляется от рубашки и слезает с чужих колен, пересаживается за свой стол и разглядывает усиленно на машинке лапку, лишь бы не смотреть-не смотреть-о господи-не смотреть, как Хиджиката раздевается. На стол ложится рубашка, и сам Тоширо отходит в сторону побродить по кабинету и взглянуть на разбросанные чертежи и эскизы, намотать шарфик на безглавый манекен и пощупать пустую игольницу в виде поросёнка. Сого пришивает пуговицу теперь уже без инфарктов и дрожащих рук, поглядывает изредка, на что там засмотрелся его полураздетый гость, и мысль стреляет в голову просто идиотская, воображение дорисовывает Хиджикате кружку кофе в руку и заспанную растрёпанность, и можно покатиться ещё дальше и вместо брюк представить пижамные штанишки. Господи, да это как будто их нафантазированное совместное утро. Рука опять вздрагивает, и хочется попросить вежливо пистолет к виску. Хиджиката усмиряет любопытство и садится напротив — Сого ускоряется в шитье и боится поднять глаза. — Насколько меньше потрясений мы бы сегодня пережили, если бы я изначально пришивал пуговицу сам. — Когда я пытаюсь что-то сделать, иногда случается хаос. — И вот уж совсем сегодня в мои планы не входило раздеваться перед моим учеником. — Вы так часто напоминаете это наше “учитель и ученик” в последнее время. — Да, чтобы мы сами этого не забывали. Сого чувствует, как кольнуло опять — не в палец, а под рёбрами так отвратительно, ещё и расползлось чем-то щелочно-едким. Сого обрезает нитку и протягивает Хиджикате рубашку. И не может не глянуть, и да — со штангой действительно здорово. Хиджиката одевается, и Сого через силу отводит взгляд. — Что ж, извиняюсь за вторжение и от всей души благодарю, — Хиджиката застёгивает рубашку и поправляет манжеты. — Саката там без штанов уже наверняка заждался. — Не принимаю сегодня больше никого в ателье, — Сого наводит на столе порядок и собирает в ладонь огрызки ниток, опять же старательно не смотрит на Хиджикату, не слушает его, не воспринимает. И тормозит его уже на выходе, всё-таки пробубнив вслед: — А если в министерстве узнают про ваш сосок. — Я обещаю не раздеваться ни перед кем из министров, — Хиджиката задерживается в дверях для лёгкого поклона. — Ещё раз благодарю. Когда он уходит, Сого с тяжёлым вздохом опускается на стул, пятернёй зачёсывает назад чёлку и пялится в стену, теряя счёт времени. sougnida: хиджиката-сан мне отсосал приветик kagurrrr: данный пользователь добавил вас в чёрный список Сого гогочет в потолок, пока смех не перерастает в подобие отчаянных рыданий, хихикает и переходит на смс. да аааа я имел в виду кровку из пальца он хохмач и дикарь я уколол палец короче пока на коленках у него сидел в шортах которые сшил из штор зацени хоть ты иронию и я такой секретик узнал про хиджикату когда он разделся просто пиздеееееец почему ты мне не отвечаешь тебя что-то смущает? Сого не сдаётся и теперь уже звонит, слушает упрямые гудки и пытается пока вспомнить, когда именно жизнь превратилась в горящий цирк. — Ну алё, ну поговори ты со мной, — ноет он, услышав наконец щелчок. — Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. — Я, блин, слышу, что это твой голос. — Аппарат абонента, ублюдок, мать твою, выключен, или находится вне зоны действия сети, что тебе непонятно, блять? — Ты не хочешь слушать мою историю. — В суде послушают. — Да ничего криминального не случилось. — Вся твоя жизнь криминал, — Кагура что-то жуёт и звякает на фоне тарелками. — Да ну бли-и-ин, я так запутался. — В штанах своих, когда их снимал? — Я не снимал! — Вот это да, не узнаю тебя. — Не вся моя жизнь эпатажна. — Вся твоя жизнь — это повод присесть и подумать над своим поведением. — И ничлен… В смысле ничего кошмарного я не натворил, хотя может так показаться. — Что это за оговорки такие? Или это помехи на связи какие-то особые? — Сделай вид, что не услышала. — Ты можешь хоть иногда не упоминать члены? — Конечлено. Кагура бросает трубку. Сого завывает, срывается на пронзительный визг и тут же в крякающий смех, сам поражается, что так умеет, перекатывается на кровати, перебарщивает и сваливается на пол, катится чуть-чуть по полу и так и остаётся — пляшущей дурью на горячем лице и подрёберным апокалипсисом. Он придёт в себя, потом снова попробует написать Кагуре или дозвониться, придёт в конце концов под окна рассказывать о своих похождениях на весь двор, чтобы в стыде горели они оба. А пока мирится с мыслью, что Хиджиката никогда больше с ним не заговорит. — Ты точно не против, милый? Сого незаметно закатывает глаза. Милый, блять. Вот ты серьёзно? — Я же сказал, что всё в порядке, мам, — Сого устало приваливается плечом к стене, заглядываясь на мигания гирлянды — всполохи красного и синего ожогами на зрачки. — И всё же очень грустно встречать новый год одному. — Я всё равно не люблю эти новогодние посиделки, так что я только рад сложившейся ситуации. — Я привезу тебе подарки. — Договорились. — И позвоню тебе в полночь. — Не надо, я буду спать. — Так рано? — Я очень устал за этот год. Всё и правда в порядке. У матери уже три года новый муж, и откуда-то проснулись муки совести из-за того, что новый год она улетает встречать с ним, а не с сыном, хотя какая разница, боже, если у неё и так другая жизнь в другом доме, и Сого ей позволил, смирился и отпустил, потому что “ну она заслуживает”, “она ещё молодая”, “пусть живёт для себя”, потому что нахуй оно не сдалось удерживать тупо своим наличием, а по вечерам ловить эти её печальные взгляды, потому что она хочет быть не здесь. Я же всё сделал правильно, так ведь? — Я просто не хочу, чтобы весь отпуск меня мучила вина, что я будто бы тебя бросила, — хмурится она в зеркало, перед выходом поправляя причёску. Боже мой, мам. Не мучила три года назад, не будет мучить и сейчас. — Никто никого не бросал, — успокаивает Сого, пряча под веки сине-красную истерию. — У нас договорённость. Без обид и прочего. Сого просто однажды понял для себя — все, за кого он держится, не цепляются за него в ответ. И у всех есть кто-то ближе — даже у родной матери — и все продолжаются дальше и существуют где-то вне. И все однажды уйдут. С наигранно виноватым “ты точно не против?”, хотя в глазах уже нетерпение, и под окнами вот-вот посигналят из ждущей машины. — Можешь позвать друзей отпраздновать, я разрешаю, — мать пытается откупиться добротой и вседозволенностью. — У меня нет друзей. Хмурый взгляд и обиженно поджатые губы — какой же ты глупый, неужели не видишь, что я пытаюсь быть хорошей? — Хм-м-м, — задумчивость сменяется игривой улыбкой. — Может, позовёшь девочку какую-нибудь? Ну да, конечно. Единственная девочка, которую Сого может позвать в гости, сожрёт весь запас еды на выходные, так что нет, спасибо. — Всё хорошо, — Сого хочет, чтобы она уже быстрее ушла. — Отдыхай спокойно и не переживай за меня. Как ты всегда и делаешь. Мать улыбается благодарно и подходит ближе, обнимает порывисто и целует в щёку. — Звони мне сразу, если что-то случится, — просит она и отстраняется, всё ещё удерживая на лице страдальческое выражение, и чёрт её уже разберёт, где она притворяется для приличия, а где и правда сожалеет. Сого вообще-то может. Устроить что-то, позвонить с хрипами и с просьбой вызвать скорую, а может и не звонить вовсе, зато встретить через неделю во всей красе в заляпанной ванне и с посиневшими губами. Обрушить всем своим не в порядке и ещё большей виной. Ещё и для хохмы оставить на кафеле надпись “с новым годом” кровавым-подсохшим. Но Сого не будет, потому что он хороший и милый мальчик. Потому что у них всё в порядке и без обид. Мать уходит, а у Сого — отсветы гирлянды под ногами, след помады на щеке, который он яростно стирает, пропахший духами коридор, бессмысленно пустой дом и свобода, которой всё равно не воспользоваться. И Хиджиката, который никогда больше не случится не по делу и вне школьных стен. Прогуляться не хочешь? Сого смотрит в экран телефона, вздрагивает от собравшихся у затылка мурашек и понять не может, когда ввели в список новогодних традиций первоапрельские розыгрыши. Для чего им видеться, что они будут делать? На витрины пялиться, на огонёчки смотреть? Посреди прогулки упадут в сугроб и будут отпечатывать на снегу ангелочков? Сого считает, что это бред и издевательство, и через час уже подходит к условленному месту. Хиджиката в этот раз приходит раньше него, и Сого видит его ещё издали, различив в толпе и в цветных вспышках, и пальцы зачем-то подрагивают в карманах, и улыбаться хочется по-дурацки и тепло, но Сого сохраняет спокойное лицо — отмороженное даже, лишь бы не выдать кричащий восторг и желание с разбега кинуться с объятиями. И каждый раз к себе поражённый вопрос — как я умудряюсь выдерживать без него? — Соскучились по мне, Хиджиката-сан? — Щёки краснючие, замёрз что ли? — уходит от ответа Хиджиката, сразу с первых секунд встречи переходя на агрессивную заботу. Сого осторожно потирает варежками холодные щёки. Ему не холодно нисколько — такое тепло внутри расходится, и тискаться хочется, и тыкаться носом в нос. Но Хиджиката всё равно тащит греться и попить горячее, покупает себе кофе, а для Сого — какао, которое тот долго и напряжённо выбирает среди огромного списка, и оба на поздравление с новым годом только угрюмо кивают, бубнят в шарфы синхронное “и вас тоже” и уходят, звякнув болтающимися над дверью бубенчиками. — Какое у вас к новому году отношение вообще, расскажите, — спрашивает Сого уже на улице, помешивая в какао зефирки. — Презрительное, как и к любым праздникам. — Но зато выходные. — Ну вот единственный плюс. — Так а зачем вы меня позвали гулять, если вам так угрюмо? — Я подумал, что мы могли бы побыть угрюмыми вместе. — Так а если бы я занят был, закружившись в праздничной кутерьме? — Ну и праздновал бы я новый год с клоунским носом. Хиджиката как-то уже надевал клоунский нос — на празднике в честь основания школы, когда проиграл в викторине для учителей. Сого тогда громко смеялся со своего зрительского места. — Не волнуйся, я же не на всю ночь тебя ворую, — Тоширо отпивает из стакана кофе, и Сого прикрывает глаза, впечатывая на обратную сторону век профиль в перемигивающихся огнях, скептичный прищур на вывески о новогодних акциях и на обнимающиеся парочки. Украдите-украдите-украдите меня на всю ночь и на рассвет и на кучу ещё таких ночей и рассветов пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Сого слегка отстаёт, немного провалившись в попытки осознать всё с ним происходящее, но быстро нагоняет, чтобы не пугать Хиджикату, который упустил своего собеседника из виду, отвернувшись буквально на секунду. — Где ты там потерялся? — Да у деда какого-то парфюм такой приятный. — Я тревожусь иногда за тебя. — Только иногда? — Постоянно, если честно. Хиджиката опять делает это — меняет собой город, картинку в глазах и ощущения, и Сого говорит обо всём подряд, вспоминает вчерашнее шоу, в котором пародировали и высмеивали типичные праздничные концерты, а сегодня в интернете поднялась волна возмущённых и оскорбившихся, не понявших юмора и неспособных в самоиронию, и в некий момент он спохватывается, что вдруг Хиджиката не понял тоже и оскорбился, или не смотрел, или скривился в отвращении и переключил канал, но Хиджиката дослушивает Сого и с довольным видом поддакивает, что в интернете собрались зануды и дурачки, а сам он хохотал над последним номером и кульминацией, и Сого срочно хочет вытворить уморительную глупость, чтобы Хиджиката похохотал и при нём. Но сколько же вокруг людей, господи. Празднующие и развесёлые, скачущие и шумные, и что им всем мешало в таком виде остаться дома. — Мы не очень умные — при всей своей нелюбви к толпе попёрлись в новогодний дурдом. — Я думал, все будут сидеть по домам с семьями и смотреть концерты за накрытым столом, — Хиджиката презрительным взглядом провожает пробежавшую мимо визгливую группку детей. — Вот бы забанить всех на улице. — Я кстати получил вчера бан во время дискуссии. — Как так, кто посмел. — Я просто влез в очередной срач, где ставилась под сомнение важность филологии как науки и вообще высмеивались гуманитарии. — Какие же уроды сидят в интернете. — Так вышло, что администратор сообщества не принял мою сторону. — Ах он козёл, и за это он вас забанил? — Нет, забанил он меня за другое, — Хиджиката допивает свой кофе и выкидывает стаканчик в ближайшую урну. — Он пытался заткнуть всем нам рот, пригрозив удалением сообщений и последующим вылетом из обсуждения, потом он спросил, понятно ли нам, написав “да?”. И я в ответ срифмовал. И полетел в бан. — Напомните мне первым делом в новом году сказать вам, что я вас обожаю. — Благодарю, в новый год я войду с греющей мыслью, что ты всегда меня поддержишь. Сого до сих пор пытается отыскать в их прогулке подвох. Не знает, спросить ли напрямую, что побудило Хиджикату назначить это загадочное рандеву — не падал ли с утра и не травился ли салатами — или же дождаться разъяснений, или принять всё как должное, потому что Сого уже смутно помнит, когда у них было нормально. И было ли. Сого останавливается поглазеть сквозь стекло витрины на машущего рукой миньона, завывающего в детский магазин. — Почему вот все хейтят миньонов, что они плохого сделали? — спрашивает он, не сводя глаз с покачивающейся механической руки, как под гипнозом. — Я их тоже не люблю. — Как так? — Ну вот так. — Между нами сейчас будто молния ударила. — Они мне иногда напоминают ваш класс. — А, так и за это вы их ненавидите? — Я не хотел, чтобы таким образом извернулась моя мысль, но теперь я ничего не исправлю. — А если бы мы, как миньоны, встали все в очередь на поцелуйчик, вы бы перецеловали всех нас в лоб и нос? — Нет. — А если только меня? Сого не успевает получить ответ и поскальзывается, вскидывает руку и цепляет Хиджикату за плечо, а тот подхватывает его за талию и выпрямляет, не позволяя свалиться на спину. — Ты вот опять. — Чего я. — Спешишь погибать. — Да я бы не упал. — Мне проверить в следующий раз и не вмешиваться? — Блин, нет, — дуется Сого и только сейчас отцепляется от плеча. — Спасайте меня, пока можете. Тоширо смотрит предупреждающе, и хочется из вредности тут же подбросить какую-нибудь выходку и вместе потом посмеяться. Сого мысленно себя хвалит и радуется, что единственная оставшаяся мозговая клетка не позволяет ему ляпнуть что-то вроде “как там кстати ваш сосок”, хотя поинтересоваться хочется. Или посмотреть и выяснить лично. — Вот бы снеговичка сейчас слепить, — Сого мечтательно поглядывает на оставленные недавней метелью снежные залежи. — Снег не лепится сегодня совсем, я проверял. — А давайте, когда будет лепиться, вместо какого-нибудь вашего урока пойдём на школьный двор лепить снеговика. — Только мы вдвоём? — Я имел в виду весь наш класс, но перед вашей идеей нельзя устоять. Сого с волнением ждёт, куда дальше их забросит судьба. Плюхаться в сугроб делать снежных ангелов они, судя по всему, не собираются, — зря — купить по пути ледянку и пойти кататься с горки, видимо, тоже — катастрофичное зря — и в итоге они идут к набережной, где людей оказывается поменьше, и то ли всех распугал прибрежный ветер, то ли праздничная спешка не оставляет времени на долгие драматичные взгляды на высвеченную чернильную гладь. Хиджиката закуривает, и Сого хочет скинуться вниз — от нахлынувших с порывом ветра чувств, от дыма, который нравится забирать на себя, от рвущихся наружу слов, которые обязательно озвучатся в какую-то бредятину. От пристани отходит паром, и Сого смотрит заворожённо — огни дрожащим каскадом в воду, разрез течения и сбившаяся в панику рябь. — Вы плавали когда-нибудь на пароме? — В студенчестве плавал разок, — Хиджиката выдыхает в ледяное, чтобы паром перед глазами скрывался за подрагивающей пеленой. Оките почему-то кажется, что если спросить у Хиджикаты, выходил ли он первого января голый с катаной на балкон, кричал ли среди ночи матом из окна или танцевал ли он в боа перед всем педагогическим составом, то он вот так же умиротворённо выдохнет дым и ответит — да, бывало в студенчестве разок. — Вы в студенчестве жили лучшую жизнь, — завидует Сого. — Вообще даже не близко, — как-то горько усмехается Хиджиката, и ему особенно идёт курить по ночам, и любоваться им в свете фонарей набережной хочется бесконечно. — И на пароме меня кстати укачало. Сого смотрит на него безмолвно и понимает, что хочет плавать с ним на паромах, ездить на поездах до незнакомой станции, летать на самолётах над океаном, кататься на эскалаторах, на велосипедах, на роликах, на коньках, на санках, на дурацких паровозиках по туннелю любви в парке аттракционов. А ещё думает, что в полночь загадает, чтобы наконец-то отпустило. Потому что он больше не вынесет. — Когда я пойму, что живу лучшую жизнь? — Сого складывает на перилах руки, как за партой, и выжидающе склоняет голову. Хиджиката задумчиво вертит в руке тлеющую сигарету. — Хорошо бы момент лучшей жизни осознать в настоящем, — хрипит он в выстуженный воздух, затягивается снова и смотрит вслед удаляющимся огонькам. — А не считать своим лучшим периодом прошлое, до которого никакими паромами не доплывёшь. Нет, Сого не будет просить, чтобы отпустило. Потому что без этого чувства жизнь уже как-то не представляется, да и он сам сразу стирается, и впереди маячит пугающая пустота, оледенение и бессмысленность в пробуждениях по утрам. А потому если и плыть, то куда угодно — но от будущего как можно дальше. я живу лучшую жизнь прямо сейчас и хочу кинуться с края, чтобы на этом чудесном моменте всё и закончить. Сого не замечает, как за разговорами, за попытками поскользнуться на этот раз у Хиджикаты и за спором о том, что не существует грибов “подсосиновик” и “подпихтыш”, проходят их два часа. Хиджиката так и спросил — на пару часов ты свободен? — и Сого не знал, ответить ли честно, что с Хиджикатой он готов пропасть как минимум на пару недель. Они не доходят до перекрёстка, потому что там слишком людно на светофоре, поэтому прощаются в отдалении, в выкраденном свете апельсинового фонаря, где приглушены звуки и где сугробы переливами искр, и вечность хочется простоять и смотреть на сонно кружащийся снег, как он цепляется за волосы и тут же тает, едва коснувшись лица. Сого совершенно не хочет прощаться. До дома — перекрёсток, мост и ряды мигающих окон, навязчивый праздник со всех сторон и ознобом расползающееся под кожей отторжение. Не отпускай меня. — Что ж, — Сого теребит на Хиджикате шарф, перекидывая друг на друга концы и завязывая лёгкий узелок, — не простыньте за эти дни, — поднимает наконец глаза и улыбается. — И скучайте по мне. — Тебе того же, — Тоширо перехватывает его руки и греет в своих, легонько потирая холодные пальцы. — С наступающим. — С наступающим. Вот бы ты так же поздравил меня с наступающим в моей жизни пиздецом в первый день нашей встречи. Хиджиката уходит — мимолётностью с истёкшим сроком, нелепым видением, дурным предновогодним чудом. После такого обычно приходишь в себя на кафельном полу с гудящей головой и отголосками сказанного, которое в реальности никогда не звучало. Сколько раз ещё вселенная подкинет возможность окликнуть, удержать и не отпустить? И ведь ушёл совсем недалеко, нагнать бы за несколько шагов или лучше бегом, пока расшатывается под ногами заснеженный асфальт. Что, если это тот самый шанс — и он сейчас так нелепо ускользает. — Хиджиката-сан! — не выдерживает Сого, касается дрогнувшими пальцами горла, сам не ожидавший такого отчаяния в крике. Хиджиката оборачивается — немой вопрос, выжидающая настороженность и снег перед лицом по косой. И город как нарочно сбавляет шум. — Я на самом деле никуда не тороплюсь, потому что мне некуда, и дома меня никто не ждёт, так что… — Сого мямлит и кусает губы, сам себе хочет выкрутить на ноль громкость, жалея о каждом произнесённом слове. — Я могу погулять ещё… Лучше бы под машины кинулся, серьёзно. Такой жалкий и притом обнаглевший в край. С хера он вообще тебе должен? Да, написал он тебе явно не в здравом уме — может, его током ударило, когда он дома гирлянду подключал — но не всю же ночь он будет тебя выгуливать? Спустись на землю, закопайся в снег, исчезни до весны как минимум. Хиджиката возвращается сам, встаёт напротив Сого и поправляет ему сбившийся шарф, пряча оголившееся горло. — Какое совпадение, — улыбается он, и это лучше зефирок в какао, переливов фонариков и всех возможных новогодних чудес. — Меня тоже нигде никто не ждёт. Сого хочет попросить затянуть шарф как можно потуже. Хочет снежную лавину на голову прямо сейчас. А ещё целоваться — до катастрофы просто. — Как насчёт рискнуть и поискать наименее набитую людьми кофейню? Но можно и кофейню, да. И вот эту улыбку подольше, эти уголки губ, очаровательно приподнятые к выкрашенным холодом щекам. Снег на слегка растрёпанной чёлке и мерцающие цветные отражения по краям зрачков. — Предлагаю громко обсуждать какую-нибудь гадость, чтобы народ вокруг нас поубавился сам, — Сого кое-как отводит взгляд, подцепляет под руку, не получает возражений и тащит в направлении ближайшей кафешки, где может повезти, и столик в углу возле искусственного камина освободится как раз к их приходу. А им точно повезёт, Сого в этом не сомневается — задирает голову и жмурится налетающим на ресницы снежинкам.