Видишь ветер — а вчера было солнце

Январь в этом году дурацкий — декабрьские сугробы подтаяли за неделю, утренний каток к полудню превращается в месиво, и с серого наждачного неба временами просыпается мерзкий мокрый снег. В наушнике как раз стихает музыка, когда за спиной ускоряются шаги, а сбоку прилетает удар сложенным зонтом — Сого перекрывает его своим, разворачивается и встаёт в боевую стойку. — Ишь ты, — Кагура надменно фыркает. — Мечником что ли в прошлой жизни был? — Ага, лучшим в Эдо, — бурчит Сого и отбивает следующий удар. У них обоих зонты-трости — таскать такие неудобно, но драться ими самое то. — Соё сказала, что я ей нравлюсь. Сого приподнимает бровь. — Нравишься в том самом смысле? — он приседает, чтобы снова увернуться от атаки. — А вот хер его знает, — Кагура мажет зонтом по вертлявому боку. — Сидели в кафе, я у официанта выиграла партию в аэрохоккее, и в итоге нам бесплатно принесли две порции роллов, и Соё мне такая говорит: “нравишься ты мне, просто кошмар”. И блин… Это эмоции и восторг или что-то вроде признания? Учёные не знают. — Между девочками вообще сложно определить момент, когда дружеское переходит в большее, типа ну вы же тактильные до жути, для вас чмокаться в порядке вещей и тискать друг друга за титьки. — Как же смешны твои попытки показаться экспертом в девочках. — Я смотрю сериалы и анализирую штуки! — Себя проанализируй, чепушила, — Кагура отпрыгивает в сторону, избегая замаха. — Я порядочная девушка и к титьке без разрешения не притронусь. — Я тоже не потрогал Хиджикате титьку, чтобы между нами оставался пока трогательный шлейф невинности. — Ты понимаешь, что это пиздец какая нездоровая ситуация у вас там произошла? — Он с искоркой, понимаешь, с изюминкой, он просто невзначай показал мне сосок, я ценю подобное в мужчинах. — Соё как-то показала мне шрам, она в детстве в погоне перемахнула через забор и поранилась — сбегала с украденным котёнком, которого собирались утопить. — А Хиджикату в детстве сбил на велосипеде какой-то полуслепой дед. — Соё умеет жонглировать. — Хиджиката умеет хвостик вишенки завязать в узелок языком. — Соё знает азбуку Морзе. — Хиджиката умеет ругаться на испанском, корейском и турецком. — Соё моя Соё. — Тоширо мой Тоширо. Зонты в перекрёст, манёвры и развороты в прыжке, подошва пару раз проезжается по скользкому, но удаётся устоять, и снова встречные удары, столкновение как в армрестлинге, и никто не хочет уступать. — Вам надо поговорить, — в один голос говорят они и убирают зонты за спину. У Сого холодок по спине — не январь, а опасение катастрофы. У них с Хиджикатой остались фейерверки и декабрь на переломе, всполохи гирлянд и чёлка в снежинках, бенгальский огонь, от которого Хиджиката пытался прикурить, хрюкающий смех в шарф и потерянная варежка, и ни одной попытки поинтересоваться, что это такое между ними происходит. — Страшно, — признаётся Сого. — Мне тоже, но видишь ли, люди обычно делают вот так — разговаривают ртом, когда у них возникают непонятки. — Я предпочитаю многозначительно и мечтательно сопеть. — Ты предпочитаешь отмалчиваться, пока не окажешься в петле. Сого хочет возразить, что да боже мой, не дойдёт до петли, а потом понимает, что с трудом может представить себя за рубежом двадцати. И от этого в кожу вцепляются новые ознобы. Меня тоже нигде никто не ждёт. — У него же… У него же нет никого, — Сого рассеянно разводит руками. — Так и если он, если я, если мы… Почему мы не можем? Кагура мрачнеет, покачивая закинутым на плечо зонтом. — Потому что вы учитель и ученик. Поэтому не можете. — Охрененные двойные стандарты, обожаю просто, вот это умиляться с влюблённости ученицы в учителя, с этой юности и чистоты, а влюблённого в учителя ученика решат сразу отправить лечиться. — Потому что у вас с Хиджикатой юность и грязь. — Нет, блять, потому что всё разбивается просто о факт того, что я парень. Всё. Всегда это происходит. — Кто-то насмотрелся, как мы с тобой пиздимся, и пустил слух, что мы встречаемся, — Кагура криво усмехается от нелепости. — Мы живём в ебанутом больном мире, привыкай. Сого сердито жуёт губу, моментально обозлившийся на мироздание и заодно на себя, что никак не может противостоять несправедливости. Кагура вздыхает и поправляет съехавшую набок шапку. — И всё же либо поговори, либо оставайся в лошках. — Да ты блин и слова своей Соё не выговоришь от смущения. — Слушай, ты реально задрал, у тебя у самого предобморочное состояние, когда ты залипаешь на то, как у Хиджикаты рубашка натягивается на накачанных руках. Сого зачем-то вспоминает и куда-то плывёт. Кагура пользуется моментом и бьёт его зонтом по голове, победно лыбится и уносится прочь. Сого потирает ушибленное место и кривится, разглядывая небо, — ни облаков, ни разводов, сплошная картонка без просветов. Интересно, что всё-таки сделать раньше — поговорить или свихнуться. К середине дня Кацура подрывается на сероводороде, и на всю школу стоит вонь и запах тухлых яиц. Кацура орёт — его слышно почему-то на всех этажах сразу, к его крикам иногда прибавляются крики Сакаты — у него класс из-за распространившейся вони разбежался кто куда, и ему обидно, что он не успел сбежать вместе с ними — гарканье Кондо, потому что весь учебный процесс встал на уши, а это хаос даже по их меркам, и хохот информатика Сакамото, которому всегда весело, когда всё летит к чертям. Чувство как при апокалипсисе, поэтому Сого отправляется искать Хиджикату, чтобы разделить это чувство с ним. Кагура с Соё сразу умчались в столовую — там вроде воняет меньше, да и вообще надо заесть стресс. Ямазаки пробегает по этажу какой-то бешеный и лохматый, как будто сероводород взорвался конкретно на нём. Со всех сторон звучат закашливания и звуки отвращения. Сого представляет, что каждый день мог бы быть таким — дурацким и вонючим. И ему даже нравится. В коридоре его ловит за плечо Саката. — Не видел Такасуги? Сого мотает головой. — Такасуги мой Такасуги, — трагично причитает Гинтоки. — Такасуги сказал, что ему стало плохо, и он ушёл домой! — кричит пробегающая мимо Цукуё, зажимая нос рукавом толстовки. — Ой вы гляньте, какие мы нежные! Чуть-чуть ему повоняло, а он уже пошёл домой отлёживаться, — Гинтоки упирает руки в бока и протяжно вздыхает. — Месяц теперь его не увидим. Саката зол и расстроен, а ещё ему нужно теперь куда-то деть порыв заботы — он щурится задумчиво на Сого, а потом замечает притормозившего у стены Шинпачи и идёт к нему, берёт под локоть и тащит в медпункт — ты какой-то бледный, Шимура, пошли померяем тебе давление. Сого приходит на привычно безлюдную крышу. Большая часть народу высыпала во двор, да и вообще сюда редко кто приходит — наверное, потому что здесь можно встретить Хиджикату, который рявкнет и прогонит прочь. Хиджиката оборачивается, неторопливо выдыхая дым — и только Окиту он никогда не прогоняет. Сого морщится. — Ну и вонища. — И не говори. — Ещё и яйца эти тухлые. Хиджиката кривится ему в ответ и отворачивается. Сого подходит ближе, складывает локти на перилах и осматривается. Небо-картонка ещё ближе, временное безветрие и перерыв в снегопадах, незримый самолёт гудит где-то в сыром мареве. — Я курил какое-то время, но мне чё-то не зашло, и я бросил, — Сого по привычке сковыривает с перил краску и бросает мелкие кусочки вниз. — Мы с Кагурой вместе начинали. — Я ценю то, что ты решил мне в этом признаться, но её-то зачем сдаёшь? — Не знаю, я паршивец. — И как долго вы курили? — Я где-то недели две, Кагура прокурила целый месяц, но ей надоело каждый раз набивать трубку. Тоширо тяжелеет взглядом, в очередной раз обдумывая, каких идиотов набрали ему в класс и что он хоть само министерство ради них разнесёт. Эстетика тёмного в нём сегодня зашкаливает — монохром из чёрных волос и чёрной водолазки, бледное лицо контрастом и покрасневшие на холоде костяшки пальцев. Момент влюблённости, наверное, так и осознаётся — одна-пара деталей, которые навсегда под веки и под кожу, реальность отстранённо фоном и внутри так хорошо и спокойно, как за секунду до взрыва. Сого вцепляется в перила, замечает секундную дрожь указательного пальца и прикусывает щёку. Вдох-выдох, небо рядом — асфальт, если что, тоже. — Нам… Надо поговорить, так ведь? Хиджиката не удивляется и не корчит недоумевающих рож, даже вопросительные знаки над головой не появляются. Курит так же неспешно, удерживая взгляд на одной точке где-то на уровне отдалённого ряда многоэтажек. — Думаешь? — А вы нет? — у Сого выдох слетает в смешок, и под кожей волнами расходится что-то истеричное. — Ничего не смущает вас? Ничего не происходит между нами? Я идиот, выдумавший себе вещи, которых на самом деле нет? Мне полечиться? Хиджиката всё так же спокоен. Фантомный взрыв уже подбирается опаляющей волной под гул и дребезжание стёкол, а он даже не сощурится на вспышку. — Ты прав. Между нами что-то происходит. Сого жалеет, что они сейчас не переписываются, а то у него как раз есть подходящая картинка-реакция. Сейчас он тоже может показать что-нибудь зрелищное — смешное сальто через перила, например. — Наши отношения как-то выбились из приемлемой для нас модели, — Хиджиката разглядывает сигарету, как будто в первый раз курит и удивляется огоньку. — Я думаю о тебе куда чаще, чем это позволено. И далеко не как учитель об ученике. Сого чувствует, как летит вниз — вот такой же сковыренной крошкой прошлогодней краски. — А насколько далеко? — Сого. — Всё-всё, извиняюсь. Шальное и нахлынувшее, в горле шипит и накаляется, а в лёгких наоборот будто кубики льда катаются. Проблема Сого в том, что он не задумывался. Оно как-то неслось само, весело и задорно, без тормозов и опознавательных знаков, а сейчас они будто подвисли в качающейся машине над пропастью — дальнейшее бездействие губительно, но и любое шевеление может стать роковым. И Сого понимает, что это их делимое на двоих — уже привычное, но всё равно непредсказуемое — ему нравится до головокружения, но ему хочется, чтобы закружилось сильнее, чтобы дальше и надолго, на обоюдной придурошности и дурящей тяге друг к другу. Но не будет и нельзя — цифры, мой мальчик, наши и между нами, модель, из которой мы выбились, всё наше соскочившее с курса и обречённо неправильное. Такой чудесный момент — вроде как осознание взаимности своих чувств. А в рёбра будто влетает вопящий гудками состав. — И теперь вы будете меня избегать, чтобы всё не зашло ещё дальше? — Я твой учитель и классный руководитель, как я могу тебя избегать? В молчанку с тобой играть? Отворачиваться и игнорировать, когда ты поднимаешь руку? Не проверять твои тетради? — Дадите мне пожизненный бан, — Сого пытается отшутиться, хотя по состоянию — расстрел в спину с минуты на минуту. — Видишь, ты сам понимаешь, насколько нелепо это звучит. Это да, Сого тут согласен. На них двоих вообще надо ленту накинуть с надписью “нелепица” и окружить смеющейся толпой. — Ну раз нелепо, может, нам тогда... Ну, не отдаляться, а наоборот? У Хиджикаты взгляд сейчас неповторимый. Какая-то смесь умиления чужим идиотизмом и сострадания к умирающему. — Давай всё-таки выпустим тебя из школы без скандала. Сого слышит, как внутри всё отмирает — стягивающими волнами вакуума, а пульс будто оборвали и стёрли. Хиджиката выглядит как человек, который наконец-то осознал, что ситуация как-то немножко запустилась. И теперь он будет пытаться отмотать назад, будто ничего и не случалось, будто они никогда и не приближались к катастрофичному. Чтобы уж точно избавиться от проблемы, надо отмотать на восемнадцать лет назад и уговорить-таки беременную Окиту-сан сделать аборт, как она и хотела. Сого сглатывает царапнувший горло ком — разговор у них максимально идиотский, но онеметь посреди реплики всё равно не хочется. — И что нам с вами делать? Тоширо смотрит на Сого с задумчивым сочувствием — непонятно, к кому из них двоих больше. И добивает сигарету последней затяжкой. — Не сходить с ума, Сого, — Хиджиката докуривает и тушит в банке окурок. У Сого край улыбки порезом ползёт вверх. — С вами это сложно, знаете ли. — Взаимно. Чудно-то всё как. И сейчас Хиджиката уйдёт, а Сого даже не знает, как ему вообще дальше. Сходить с ума по Хиджикате — состояние, из которого Сого не выныривает, в омут безвозвратно и на захлебнувшемся вдохе, и берег с анемонами так и остаётся недосягаемым. Сого знает только одно — если бы он бросался с крыши, то спиной, потому что так вроде не страшно. Хиджиката отходит от перил, проверят быстро время и убирает телефон обратно в карман. Сого холодеет внутренностями, глядя ему вслед, резко дёргается за ним и обнимает со спины. Снизу их никто не увидит — они стоят не у края, скрытые и необнаруженные. Хиджиката застывает статуей в прерванном шаге, и Сого утыкается в него лбом, жмурится, пока секунды жгут язык и отмирают на кончиках пальцев, поворачивает голову и наблюдает отрешённо, как небо оседает и расползается, вот-вот прорвёт ртутью или чем-то другим ядовитым, и Сого пытается удержать, выпасть из времени и не возвращаться, пока Хиджиката позволяет, готовый простоять неподвижно столько, сколько Оките нужно. Восхитительное благородство — выть с него и стреляться. Сого отпускает его первый, отходит молча назад, смахивает вбок чёлку — отросла уже страшно, постричь бы, случайно воткнув ножницы в лоб. Хиджиката вновь пытается уйти, оборачивается и хмурится, что Сого не следует за ним. — Ты идёшь? Сого мнётся и сам себя перехватывает под локоть. — Я постою тут ещё немножко. Хиджиката с него глаз не сводит. Снайперский прицел, застывшее, прожжёт вот-вот до костей. — Я в порядке, господи, — Сого закатывает глаза и прячет в карманах дрожь рук. — Побуду здесь буквально минут пять и вернусь обратно в нашу вонючую школу. Тоширо смотрит на него каким-то сплошным недоверием, минусовой температурой и попыткой заковать в лёд силой мысли. — Чтоб к краю даже не приближался, — голос Хиджикаты жалит, подкожное обледенение моментальное, удавка на шею и удаляющаяся спина. Сого остаётся на крыше один. Хочется самого себя спихнуть с перил, самому себе залепить пощёчину, после самого себя отряхнуть в отвращении руки. Улыбка резью в губы, подрагивает и застывает на холодном налетевшем ветру — Сого за краем уже давно и бесповоротно. У Сого хомяк. Персиково-серый и умилительно круглый, то шебутной и любопытный, то притихший и сонный, часто залипающий в одну точку, задумчиво прижав к груди лапки. Сого не знает, зачем купил хомяка. Он просто зашёл в зоомагазин по дороге домой, простоял минут двадцать, наблюдая за кипящей хомячьей жизнью и особенно за одним хомяком, смешно вжавшимся в угол и испуганно открывшим рот, а дальше как в тумане — и вот он уже дома устанавливает в купленной клетке колесо для бега, пока сам хомяк терпеливо ждёт и следит за обустройством своего будущего жилища. Сого не знает, зачем притащил хомяка в школу. Он объясняет свои выходки тем, что из-за жизненных неурядиц “пустился во все тяжкие”. На хомяка уже все успели посмотреть, и только Кагура с Соё не отходят, играются и с восторгом любуются, как хомяк нарочно скидывает с парты карандаши, чтобы Сого с тяжёлым вздохом лез их подбирать. Кагура раскрывает ладонь — хомяк в неё заползает и усаживается умываться. — Ты так и не дал ему имя? — Он просто “хомяк”, и меня это устраивает, — Сого ворчит, пока собирает по парте разбросанные зёрнышки. — Ты идиот? — Не смей оскорблять меня при моём хомяке. — Если у тебя нет фантазии, то так и скажи, — фыркает Соё, пальцем почёсывая хомяку спинку. — У меня есть фантазия, просто она не связана с хомяками. — Ой фу, только не надо нам о ней рассказывать, не порть нам аппетит и вообще день, — Кагура выпускает хомяка из руки, отворачивается и набивает рот онигири из своего бэнто. Сого смотрит на её раздутые щёки, затем на щёки хомяка, набитые зёрнышками, — окружён лучшими, вне сомнения. К ним приходит Такасуги — жуёт какую-то булку, заворачивает её в кулёк и убирает в оттопыренный карман брюк, останавливается возле парты Сого и заинтересованно пялится на бегающий по ней комочек на ножках. — Чё ты припёрся, ты не в нашем классе, — напоминает ему Кагура. — Но у вас хомяк. Он тянет к хомяку руку и взглядом просит у Сого разрешения — тот кивает, и Такасуги осторожно гладит крошечное пушистое тельце, а потом подставляет ладонь, чтобы хомяк тюкался в неё носом. — Он прикольный, — довольно хрюкает он заложенным носом. — Я знаю. — Как зовут? — Хомяк. Такасуги сложно молчит и подбирает с парты маленький полосатый мешочек. — А это чё за носок? — Это мешочек, в котором он любит спать, как в гнезде, отдай, — Сого отбирает у него хомячью личную вещь. — Он просто залез в носок, который валялся на кровати, и сидел там, потом он пытался забраться в пенал, ну я и решил, что ему нравится прятаться в таких местах, и сшил ему что-то вроде чехольчика. На Сого смотрят с нескрываемым умилением и готовностью в любую секунду растроганно прослезиться. — Вот видишь, у него даже чехольчик есть, а имени нет, какого чёрта? — снова упрекает его Кагура. — Хомяк есть хомяк, зачем ему ярлыки? — упирается Сого, пока на пару с Такасуги начёсывает хомяку пузо. — Охренеть, то есть ты “Сого”, а он просто “хомяк”? Я ж не зову тебя “чел”, например. — Ты зовёшь меня “чепушила”. — И ведь как много о тебе это говорит! Хомяку тоже надо имя, которое будет его определять как личность! — Назовите его Аристарх. Теперь все смотрят на Такасуги — настороженно и в немного тревожном молчании. — Такасуги, ты принимал свои таблетки? — интересуется Сого. — У меня прошёл уже курс лечения. — Ну ты держись. — Держусь, спасибо за беспокойство. С коридора слышится голос Хиджикаты — возмущённое рявканье, перешедшее в смех, и даже интересно, что там такое произошло, но Сого бы не удивился, если бы Хиджиката просто посмеялся сам себе. Сого накрывает хомяка ладонями и старается не вызывать подозрений. Хиджиката заходит в класс, сканирует взглядом присутствующих и подвисает, наткнувшись на нестыковку. — Да, всё верно, я не в вашем классе, — угадывает его мысли Такасуги. — Я вот и подумал, что как-то ну совсем уже стыдно, что я не помню фамилию своего ученика. Такасуги громко шмыгает носом, опускает голову, пряча лицо под упавшей чёлкой и выпячивает губу. — Да шучу я, Такасуги, — успокаивает его Хиджиката. — А теперь марш к себе. Такасуги бросает прощальный взгляд в сторону спрятанного хомяка, телепатически желает Оките продержаться до конца дня и не спалиться, достаёт припасённую булку и уходит в свой класс. Сого смотрит молчаливо ему вслед и бросает на Хиджикату хитрый прищур. — Спорим, вы просто потянули время, потому что на самом деле забыли, как его зовут? — Спорим, я сейчас вызову тебя разбирать заданный на дом отрывок, и мы всем классом с интересом послушаем тишину? Сого морщит недовольно нос и гордо отворачивается. Кагура с Соё расходятся по своим партам, а хомяка как раз начинает клонить в сон, поэтому он забирается в свой спальный мешочек. Сого убирает устроившегося хомяка в пенал, чтобы он там отсыпался и ничем себя не выдавал. Хиджиката начинает урок, а Сого начинает свой квест “я засматриваюсь на вас, потому что вы мой учитель, и я вас внимательно слушаю и не пропускаю ни слова”. От вызова к доске он благополучно отмазывается, а слушает больше голос, рассеивая смысл сказанного, улавливает только проскакивающие шутки и строгое “Окита, мы записываем предложение, а не узорчики на моём галстуке разглядываем”. Хиджиката диктует отрывок из книги, и Сого сознанием уже не в этом кабинете, а в навеянных образах, где с гор открывается любимый птицами пейзаж и сосны шумят колючими кронами, и завиток записанного иероглифа вырисовывается в ветвь сакуры, разрастается и зацветает, а потом лепестки срываются ветром и уже бабочками улетают на свет далёких пожаров — Хиджиката-сан, я такой драматичный и творческий, давайте будем любить друг друга до беспамятства и от всех убежим. Хиджиката проходит мимо парты Сого, делает в чтении паузу, позволяя классу записать продиктованное, и как-то странно замирает. Сого смотрит на него удивлённо, потом опускает взгляд на парту и холодеет — его пенал вдруг дёргается и сам по себе едет в сторону Хиджикаты. Сого резко хватает пенал, не даёт ему свалиться на пол и отодвигает от края, стараясь при всём этом выглядеть как можно невозмутимее. Хиджиката так и продолжает стоять — застывший шок, в глазах мигнула на прощание фарами поехавшая крыша. — Это что. — Вам померещилось. Кагура со своей парты взволнованно зажимает ладонью рот. По классу проносятся хихиканья, а дурной пенал снова пытается куда-то сбежать. Хиджиката склоняется над партой, шлёпает протестующе протянутую руку Сого и расстёгивает на пенале молнию — и со скорбным молчанием глядит на высунувшегося наружу взъерошенного сонного хомяка. Хиджиката смотрит в их глаза по очереди — в хомячьи крошечные чёрные бусинки и в испуганно вытаращенные карие. — Ну что это такое, мне в начальную школу тебя перевести? — Я просто почему-то не смог сегодня оставить его дома одного, — мямлит Сого под нарастающий со всех сторон смех. — И что теперь, на домашнее обучение перейдёшь? На пособии по уходу за ребёнком сидеть будешь? — Он тихо себя ведёт и никому не мешает. — Что ж, заберу тогда его себе, раз он такой хороший, — Хиджиката вынимает несопротивляющегося хомяка из пенала под хоровые умилённые вздохи. Сого не знает, кричать ему или задохнуться и упасть замертво. Кагура смотрит на него со смесью ужаса и сочувствия. — Погодите! — подскакивает Сого. — Возьмите с ним его мешочек, он в нём любит спать. Хиджиката моргает непонимающе на протянутый ему мешочек, вздыхает и забирает с собой. Урок продолжается, Хиджиката шиканьем прекращает смешки и повизгивания и возвращается к диктанту. Сого толком ничего не записывает, постоянно поглядывая, как там хомяк. Хомяк живёт лучшую жизнь — нарезает круги по учительскому столу, пару раз пытается погрызть тетрадь, но перестаёт под строгим взглядом Хиджикаты, подлезает гладиться и прячется в сцепленных руках, как в норке. «Сучёныш хитрый», — завидует Сого, едва не продырявливая стержнем тетрадь. А потом весь класс едва не ловит инфаркт от умиления, когда Хиджиката вытягивает руку, и хомяк взбирается по ней как по горке, устраивается на его плече и засыпает под его голос. Сого рисует в тетради виселицу и надеется дожить до звонка. После урока все расходятся, и Сого идёт к Хиджикате забирать хомяка. Он готов даже отыграть искреннее раскаяние, если спасение хомяка от этого зависит. Хомяк спит — в своём спальном мешочке, как и положено. Хиджиката заполняет что-то в журнале, поглядывая на размеренно дышащий укутанный комок. — Умаялся, — любуется Сого. — Вы с ним похожи, — усмехается Хиджиката и щёлкает по столу ручкой. И тут же бросает на мешочек виноватый взгляд, когда тот будто возмущённо дёргается. — А у вас нет домашних животных? — Черепашка есть. — А говорили, что дома вас никто не ждёт, — Сого упирается локтями в стол. — Большая? — Не очень. — Как зовут? — Череп. — Как нелепо. — А шебуршалку твою как зовут? — Хомяк. — Вот и не желаю слышать от тебя никаких придирок. Хомяк начинает возиться и перекатываться, упирается в корешок книги и яростно толкается. Сого похлопывает легонько по мешочку, успокаивая. — А вот интересно, ваша черепашка стала бы катать моего хомяка на панцире? — Приходи с хомяком как-нибудь к нам в гости, и проверим. Сого заинтересованно приподнимает бровь, а Хиджиката слегка притормаживает, ляпнув явно не то и теперь жалея. Не отдаляться, но и не сближаться сильнее — что-то не очень получается, да, Хиджиката-сан? — Ладно, пойдём мы, — Сого никак не поддевает за приглашение и забирает со стола хомяка. — Сегодня был лучший день в его жизни. Ваши лекции будут ему сниться. — Чтоб я его больше не видел. — Не говорите так, вы разбиваете ему сердце. — Ну или предупреждай меня хотя бы, если снова надумаешь его притащить, я должен учитывать его уровень и подготовить ему отдельные задания. — Я сошью ему маленький рюкзачок и школьную форму, и мы будем готовы получать от вас знания. Сого уже собирается уйти — рука на дверной ручке, один рывок и прочь по коридорам, по лестничному пролёту и в отсыревший январь. Но в голове вдруг что-то простреливает, и Сого отвечает щелчком повернувшегося замка. Запирает дверь, разворачивается и проходит мимо окон, занавешивая каждое, с вжиком колёсиков по карнизу, пуская в кабинет сквозь бордовые шторы рыжие квадраты-отсветы. Хиджиката наблюдает за ним без единого вопроса, с любопытством скрестив на груди руки. В этом его ошибка — у него всегда есть возможность прекратить, предотвратить и не позволить, но он даже не пытается. Поэтому к чёрту. Сого кладёт хомяка на стол — боже, какой же сюрреализм — сам садится на край, разворачивается к по-прежнему спокойно сидящему Хиджикате, переглядывается с ним пару секунд-на-то-чтобы-меня-остановить-но-ты-не-пытаешься-так-что-пошёл-ты и кладёт руки ему на плечи, сглатывает накативший к горлу пульс, наклоняется и целует. На глаза темнота, потому что страшно, отсветами по векам, потому что январь бьётся в окна даже сквозь шторы. Поцелуй — всего лишь движение губ, стиснутые на плечах пальцы и желание не держаться, а упасть вперёд с уверенностью, что точно подхватят. Сого отстраняется, гнёт запястье, чтобы согнать онемение, и смотрит неотрывно в глаза. Хиджиката всё ещё прежний — спокойный и красивый чертовски. Взгляд не отводит и интересуется: — И не стыдно тебе при хомяке? У Сого проскакивает улыбка — уголок губ вверх, подбитый током, какой-то обрывок секунды. Ощущение-предчувствие, что вот-вот взрывной волной выбьет грудную клетку, поэтому Сого решает отбежать на безопасное расстояние, чтобы никого не задеть. — Что-то я с ума сошёл, хоть вы и просили не делать так, ой. Он спрыгивает со стола и быстрым шагом спешит к дверям, но Хиджиката догоняет его и ловит за руку — как в дорамах, господи блять боже, разворачивает и притягивает к себе, ведёт пальцами вверх и перехватывает чуть выше сгиба локтя, и смотрит впервые чем-то большим, чем отточенной невозмутимостью. Сого в очередной раз думает, что рост у них прям чудесный, киношный или с картинки какой-нибудь романтичной, парочка силуэтом в закате или типа того. Хиджиката, видимо, думает о том же, оглаживает большим пальцем щёку, ловит беглый взгляд, приковывая к себе осторожным поднятием подбородка, выжидает ещё секунду и целует — уже как следует, без обоюдной возможности побега и хоть какого-то теперь спасения. Не отдаляться, но и не сближаться сильнее — мы всё проебали, Хиджиката-сан. Сого не улавливает, сколько времени проходит — минута или вечность в обратном отсчёте. Он вновь отстраняется первый и открывает глаза проверить, как там мир — мир стоит на месте, удерживает пальцем на скрытой под рукавом вене и синевой вокруг прицельно застывших зрачков. И как назло не придумывается ни одна хохма, не складывается шуточка, не срываются подколки — вселенная повеселилась от души, попробуй теперь её перешути. Сого выскальзывает из рук и на едва слушающихся ногах идёт к столу забрать хомяка — при первой попытке уйти он про него забыл, прекрасно — прижимает к груди притихший в мешке комок и медленно, не пересекаясь взглядами, направляется к выходу. — Шапку надень, там похолодало, — говорит ему Хиджиката вслед. Сого кивает в никуда, дрогнувшей рукой открывает дверь и выскакивает в коридор. Улицы листаются сами собой, потому что шаг не осознаётся и словно не касается земли, мимо забитых пробками дорог, фонарей и светофоров, мимо табло с навязчивой рекламой и подземных переходов, до высотки с пожарной лестницей, задыхающимся бегом на седьмой этаж, потому что выше ноги подгибаются и кружится голова. Сого садится на решётчатые ступени, трясущимися руками достаёт и разматывает наушники, вставляет в уши и хватается за голову, впивается пальцами и утыкается лбом в колени, выдыхает судорожно, расстёгивает наполовину куртку и проверяет хомяка — тот спит беззаботным шариком в нагрудном кармане, согретый и ничем не тревожимый. Здесь воздух выстуживающий — сплетение всех ветров на оголённом этаже, шоссе там внизу, где плевать, есть ты или нет, только не мешайся и не задерживай движение, машины рассекающими огнями, перемигивающиеся потоки в ритм-пульс песни, в тексте что-то про луну, которой нет, и про исчезнувшие тени, и самому так никуда не деться, не спрятаться от мира, всего лишь закрыв до белых вспышек глаза. Всё воспринимается иначе и влетает под рёбра, дробя их в крошку, когда осознаётся простое — Хиджиката его просто терпит. Из благородства или скорее из жалости, позволяет перешагивать за край, потому что пока вроде ещё может поймать его внизу, потому что надо подыгрывать, потому что трудный ребёнок вырос в подростка с кораблекрушением в голове. Надо дотерпеть и домучиться, Сого переболеет своей влюблённостью и отвалится, как только получит аттестат на руки, и дальше Хиджикату не волнует, дальше дороги разные и без возможности пересечения, дальше Сого не под его присмотром, дальше он всего лишь проблемный ученик, который наконец-то выпустился и чей номер можно стереть со спокойной душой. Выдох обрывается, сглотнуть не получается из-за спазма, и ветров здесь достаточно, и зимний воздух сам заливается в рот, а всё равно не дышится. И накатывает как-то сразу и всё — собственная ничтожность и дом, где не ждут, неправильность по всем углам и воющее одиночество, контрольным будущее без маршрутов и бесконечная тоска по той версии себя, которой никогда не станешь. И просто тебе восемнадцать. Вся жизнь впереди, как они любят говорить. А на деле — неизвестность, минное поле в голове и обожжённая гортань. И посреди всего этого осознание что никогда никому ты не будешь нужен. Сого утирается торчащим из-под куртки рукавом кофты — мокрое с глаз размазывается по лицу и леденеет под ветром, стынет и жжёт будто порезами. Дурацкий срыв прибавляет ещё больше отвращения к себе, вдох удаётся через раз и осколочно осыпается в вывернутые лёгкие, а город всё несётся — непричастный и отчуждённый, расползается холодом под одеждой, налетает порывами будто в попытках скинуть с продуваемого и обледеневшего убежища. Сого запахивает ворот куртки и отворачивается от хлещущих ветров, от истерики мчащихся фар, расплывающихся в один дрожащий всполох, царапает висок о кирпичную стену и сжимается в замерзающий комок. Мир под зажмуренными веками сшивается в раздирающий припев и в сковывающий январь на скорости — и нисколько не щадит.