Heaven In This Hell

Каждая пара меток была уникальна. Как не бывает полностью одинаковых снежинок, так и каждая пара меток обязательно отличалась от всех остальных. Но, как и в случае с маленькими хрупкими кристаллами льда, здесь легко было ошибиться. Ведь когда природе нужно произвести на свет чуть меньше четырёх миллиардов уникальных рисунков, она не больно-то заморачивается, иногда практически полностью повторяясь. У родителей Стайлза на запястьях были кролики. Силуэты маленьких пушистых кроликов, скачущих по кругу. Не самая мужественная метка, но отцу нравилось. Они встретились через несколько лет после совершеннолетия Клаудии. Отец Стайлза работал патрульным и в одно из дежурств наткнулся на взмыленную девушку, пытавшуюся самостоятельно поменять колесо у стоявшего на обочине голубенького джипа. Когда Джон подал ей руку, чтобы помочь подняться с колен, его рукав задрался, обнажая вереницу легкомысленных пушистиков. От неожиданности незнакомка разжала ладонь и, громко ойкнув, села в грязь. Лишь спустя сорок минут, сидя в миленьком придорожном кафе, она закатала рукав водолазки, показывая свою метку. Лишь спустя три месяца, наполненных свиданиями, пикниками и теплыми улыбками Клаудии, Джон осмелился попросить разрешения коснуться её метки. Он был джентльменом старой школы и считал, что нет ничего такого в том, чтобы никуда не торопиться. Вопреки расхожему мнению, что стоит проверить совпадения меток как можно скорее, ведь человеческий глаз не всегда в состоянии справиться с этим сам, он верил в судьбу. И Клаудия сказала «да». В ту же секунду, как Джон невесомо обвёл пальцами её запястье, их метки засветились мягким жёлтым сиянием, даря обоим ощущение тепла и завершённости. Именно так отец описывал ощущение от их связи — целостность и лучи солнца на открытой коже. И хотя учёные неоднократно доказывали, что всё это — психосоматика, и кроме видимого свечения не происходит ничего, Джону было плевать. Лучше, чем в тот день, он не чувствовал себя больше никогда в жизни. После смерти Клаудии Джон перестал быть целым. Ни алкоголь, ни работа, ни даже любовь к сыну не смогли склеить ту груду осколков, в которую он превратился, когда его жены не стало. Так он и существовал прежней тенью себя следующие семь лет, вплоть до своей смерти. Иногда Стайлзу казалось, что так даже лучше — для шерифа это стало желанным облегчением. Стайлз оперся на трость и с трудом поднялся со скамейки. Поезд вот-вот должен был прибыть, и в интересах Стайлза было успеть доковылять до него раньше, чем двери закроются и тьма Нью-Йоркской подземки с жадностью и грохотом поглотит полупустые вагоны один за другим. Он специально подгадывал свои рабочие часы так, чтобы избежать часа пик — с его проблемами с коленом ехать, стоя в толпе, было сродни средневековой пытке. Тормоза заскрипели, и Стайлз неловко ввалился в поезд, стараясь не попасть тростью в промежуток между вагоном и краем платформы. Почти все места были свободны, и, облегчённо вздохнув, Стайлз опустился на самое ближнее к выходу и принялся растирать пальцами колено. В десятках метров над ним лил дождь, и бракованная конечность ныла, реагируя на паршивую погоду. Иногда Стайлзу казалось, что лучше бы он тоже погиб в той аварии. Поезд ускорялся и вновь притормаживал, отмеряя остановки. Люди входили и выходили, присаживались или проезжали свои пару остановок стоя, смотрели в телефоны или просто пялились в одну точку. Рядом со Стайлзом опустилась нарядная молоденькая девушка. Она мурлыкала себе под нос какую-то мелодию, игравшую в наушниках, и периодически поглаживала пальцами свою метку, скрытую одеждой, не отрываясь от просмотра фотографий в телефоне. Стайлз с усталым любопытством, граничащим с безразличием, покосился на экран. Девушка листала один из тех сайтов знакомств, где в анкете были лишь имена, адреса и фотографии меток. Вверху экрана светились три тэга: снежинки, вьюга, снег. Фотографии изрисованных морозными узорами запястий мельтешили одно за другим, вызывая тошноту. Девушка, наконец, прервалась и, заметив чужой интерес, окинула Стайлза пристальным взглядом. Её глаза поискали чужую левую руку, но Стайлз лишь глубже спрятал культю в карман и отвернулся. Девушка пожала плечами и вернулась к своему нехитрому занятию. Стайлз выдохнул, чувствуя, как протез нехотя распрямился — стоило ему занервничать, как несовершенный механизм переставал слушаться, сжимаясь в кулак и игнорируя любые потуги раскрыть ладонь. Спустя две остановки девушка вышла, и Стайлз выдохнул окончательно. Он знал, что никто не кинется к нему с расспросами и просьбой показать руку — так было не принято, и только конченые уроды могли схватить за запястье, считая грубость флиртом. Но произойти могло что угодно, а он не хотел видеть в чужих глазах жалость или отвращение. Диктор озвучил следующую остановку, и Стайлз нехотя поднялся на ноги. Он привычно заранее пристроился у поручня рядом с выходом, стараясь балансировать всем телом в такт покачиванию поезда. Каких-то семь минут хода и он дома. Семь минут, наполненных назойливой болью, от которой невозможно спрятаться. Четыреста тридцать один метр до самого ближнего к метро кондоминиума, который он только смог найти. Три метра жалких ковыляний по холлу до скоростного лифта и еще четыре до квартиры. А там уже можно опуститься на стул, что стоит прямо у двери, и выдохнуть. Всеми мыслями уже находясь в своей квартире, Стайлз пропустил момент, когда вагон, окончательно затормозив, дёрнулся, и неловко взмахнул левой рукой, едва не съездив дорогостоящим протезом по хмурому лицу небритого незнакомца, шагнувшего ему навстречу. Пробормотав извинения, Стайлз неловко перехватил свою трость и практически выпал на перрон. Он чувствовал себя выжатым, как единственный лимон в комнате, полной неистовых фанатов чаепитий. Отдышавшись, он, наконец, сделал первый шаг в сторону выхода. Ему осталось еще восемьсот семьдесят пять. *** Дерек вынырнул из метро и поёжился. Дождь перешёл в ту мерзкую стадию, когда редкие, но крупные капли тяжело бьют по плечам, медленно, но неотвратимо пропитывая одежду. Когда глупо стоять под навесом и надеяться, что вот-вот шквал стихнет и можно будет добежать до места назначения. Подняв воротник кожанки, он сунул руки в карманы и медленно побрёл к клубу. Сегодня была его очередь дежурить в офисе ночью, и он не хотел приходить заранее, чтобы не дать сестре повод остаться с ним наедине и доканывать его своими бредовыми идеями. Ему хватило очередной найденной в почтовом ящике стопки буклетов медицинских клиник, предлагающих широкий выбор видов трансплантации, в том числе и кожи. Передавать их лично Лора уже давно перестала, однако продолжила вести партизанскую войну. Вероятно, она надеялась, что Дерек однажды забудет выкинуть опостылевшие рекламки, и в минуты сомнения одна из них попадётся её брату на глаза и наставит его на путь истинный. Дерек уже бросил попытки переубедить её, предпочитая хранить вооружённый нейтралитет. Свои шрамы он получил абсолютно заслуженно, и они его более чем устраивали. Если можно было так сказать. Ему не нужна была новая кожа. И ему уж точно не нужна была чертова метка, которая с вероятностью до восьмидесяти семи процентов должна была проявиться после пересадки на его обновлённом запястье. Дерек планировал оставаться одиночкой так долго, как это будет возможно. Для этого ему достаточно было носить перчатки, чтобы исключить возможность прикоснуться к чужой метке кожа к коже. Ну и избегать трансплантационных клиник. Это был его нехитрый план, и он отлично работал вот уже двенадцать лет. Охранник у входа молчаливо кивнул ему, и Дерек кивнул в ответ, обходя здание по кругу, чтобы зайти с чёрного входа. Лора стояла перед зеркальным панорамным окном, через которое открывался вид на зал, полный тел, шевелящихся под приглушенную толстым стеклом музыку. Её руки, скрещенные на груди, не предвещали ничего хорошего. Дерек покосился на часы, отмечая, что если через пять минут Лора не сядет в машину, она опоздает на семейный ужин — обязательное священнодейство, которого они с её супругом придерживались с тех пор, как съехались. Что ж, пять минут он сможет потерпеть. — Дерек. — Лора. — Пунктуален как никогда, — девушка вздохнула и машинально огладила пальцем рисунок из толстых тёмных завитков. Она всегда трогала метку, когда нервничала. — И ты отлично знаешь почему, — Дерек опустился на диван, даже не сняв куртку, и повисшие на ней капли сразу же впитались в мягкий плюш. — Давай сделаем вид, что ты не присылала мне очередные брошюры и что я не разбил в гневе журнальный столик, который мне чертовски нравился. Мне пришлось заплатить Луизе двойную цену за уборку. — Дерек! — Что «Дерек», Лора? Мне тридцать лет, и я отлично живу без всеми обожаемой связи. У меня есть друзья, квартира, работа, которая мне не отвратительна. Я не доходяга с улицы, которого надо жалеть и тащить к свету, как бы тебе этого не хотелось! Не о ком заботиться? Так заведите себе уже с Пэрришем ребёнка и не трахайте мне мозг. — Ты сходишь с ума! — Лора поджала губы. — Срываешься по любому поводу. Как часто ты в последнее время примериваешься бритвой к своим запястьям? Как часто смотришь на бутылёк со снотворным! Моррелл говорит, что… — Ах, Моррелл говорит?! — Дерек сорвался с дивана и подлетел к сестре, и та невольно отпрянула, вжимаясь лопатками в холодное стекло. — Так и знал, что вы с этой сучкой спелись! Ты специально подсунула мне свою подружку в качестве психотерапевта, чтобы она сливала тебе всё. Не боишься, что я засужу её за нарушение врачебной этики? Не боишься, что я сменю замки, чтобы ты не шарилась в моей квартире, пока меня нет дома? Мне не нужна моя грёбаная пара, чтобы быть нормальным. — Тебе нужен хоть кто-нибудь! — выкрикнула Лора, толкнув брата в грудь. Дерек поддался, делая пару шагов назад, и скривился. — С тех пор, как ты решила, что сделать в нашем клубе кабинки с Glory Hole* будет хорошим маркетинговым ходом, уже нет. Лора уткнулась лицом в сложенные лодочкой ладони. Дерек знал, что все эти попытки вернуть ему метку — всего лишь её способ сделать его счастливым. И он мог бы легко сделать счастливой её, просто согласившись на операцию. Мог и не мог одновременно. — Ты ведь знаешь, что я не сдамся, братец? — пробормотала она и подхватила со стола сумочку. — Знаю. «И не желаю выбираться на свободу», — прошептал Дерек, когда за спиной его сестры хлопнула дверь.