Жена тореадора

Барселона, 1925 С арены Монументаль слышался гул: когда шли спортивные состязания, коррида доносилась до нашего дома. И привычным делом для меня было подходить к окну, чтобы посмотреть на творившееся на улице, зная, что Ману станет очень сильно ругаться за появившиеся на стеклах жирные пятна. Мама всегда смеялась надо мной, говоря: «Чтобы все увидеть — нужно смотреть с самого высокого шпиля собора Саграда Фамилия, или пролететь над Барселоной на самолете». Само слово «самолет» меня всегда очаровывало. Я видел их лишь на фотографиях, хоть и знал, что родители летают на них в другие города, особенно, когда отправлялись в Англию или Нью-Йорк. Меня они никогда с собой не брали, считая, что со мной безопасней путешествовать на поезде. Это было долгое путешествие, но я всегда воспринимал его как приключение, ощущая себя Санчо Панчо. Наверное, поэтому я до сих пор люблю поезда, потому что они мне напоминают о детстве и о том, что я потерял навсегда. И все из-за этого проклятого Франко. Для меня такие поездки всегда были связаны с остановками на станциях, с запахами, что очаровывали меня сразу, как удавалось сойти с поезда. Отец был всегда щедр, он покупал мороженое с шоколадом в бумажных стаканчиках, а еще сахарную вату, и Ману постоянно ругалась, что все лицо и руки сладкие и липкие. Мама с отцом всегда ездили в отдельном купе. Ману всегда говорила, что им нужно побыть вдвоем, ведь они так хотят подарить мне братика или сестренку, но я всегда дулся за это на родителей. Я был эгоистом, как и многие другие дети, считая, что появление кричащего младенца в нашей семье погасит всю родительскую любовь ко мне. Иногда я желаю об этом, и когда был подростком по глупости или некоторой наивности думал, что у них нет еще детей из-за меня и моих плохих мыслей. Однако, все обстояло иначе, и мне, ребенку, этого было совсем не понять. Ревновал ли я маму к отцу? Лишь иногда, когда он подхватывал ее на руки прямо в гостиной под причитания Ирене, что в приличных семействах так себя не ведут. Мама влюбленно смотрела на него, улыбалась и обвивала руки вокруг его шеи. Она всегда следовала за ним, при этом у нее была своя жизнь, в которую отец совсем не вмешивался, чтобы не говорили все в нашем районе, да и городе. Многим совсем не нравилось, особенно почтенным матронам, что Денни была скульптором. Она ощущала этот мир совсем не так, как многие другие, и, признаться — мир, наверное, потерял такую талантливую личность, не поняв, что она гений. Ее принимали везде, кроме Испании и еще некоторых консервативных стран, настроенных против того, чтобы женщины активно осваивали новые для себя занятия. Много раз ей предлагали переехать, бросить семью, но она совсем не хотела этого, считая, что Давид не найдет себя в ином мире. Возможно, она была права, в любом случае — мы не узнаем этого уже никогда. Я помню, каким отец был в сражении. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это страсть. Настоящая и очень крепкая, как самое хмельное вино. Он преображался, как в сказках, превращаясь в другого человека, и оставалось лишь только скрестить пальцы и надеяться, что в этот раз удача опять будет на его стороне. Интересно, как мама не поседела? Хотя пару седых волос у нее было, которые она тщательно закрашивала, будучи то жгучей брюнеткой, то шатенкой. Конечно, ведь она постоянно волновалась за него. Я бывал на арене Монументаль чуть ли с рождения. Многие рассказывали, как мама с серой коляской приезжала к отцу, когда он тренировался перед следующем боем. Поначалу ей говорили, что так делать не стоит, но потом уже привыкли к тому, что она всегда не одна. Именно там, за кулисами арены, я сделал первые шаги. Я очень хотел посмотреть, что же за рисунок из бисерин на коротких панталонах. Они ярко сияли в дневном солнце, Ирене как и всегда знала, что нужно сделать, чтобы ее сын был самым неотразимым из всех присутствующих. — Мой сын точно будет тореро! — громко сказал отец, поднимая меня вверх, а я смеялся и радовался, что теперь все внимание принадлежит мне, хоть и не понимал, насколько это эгоистично. Прости, отец, но я так и не стал тореро. Я знаю, как он этого хотел. Знаю, что видел во мне продолжателя славной династии, которую он начал, но вместо этого я стал тур-менеджером, объездив весь мир, но всегда находившимся в тени своих подопечных. На знакомой арене я оказался лишь в 1973 году, вместе со своей группой. Я ощутил дрожь в теле и знакомый трепет, а еще грусть от того, что беззаботные дни моей юности потерянные навсегда. Здесь мало, что изменилось, и все так же проводили корриды, пусть и многие защитники животных выступали против, совсем не понимая ни духа, ни смысла этого события. Как бы сказал мой отец: «Ты не каталонец, если считаешь корриду злом». Однажды я втиснулся в толпу демонстрантов и спорил с ними по этому поводу. Я — сын тореро, и то понимаю далеко не все, потому что бо́льшую часть своих лет провел вдали от истинного дома, а они судили о том, чего не знают. — Страдания быка не превосходят то, что претерпевают многие деревенские животные, — говорил часто отец, закуривая свои терпкие сигареты. — Однако бык, в отличие от них, погибает с достоинством, и в случае проявления исключительной смелости может быть «прощён» и оставлен в живых. Прощение быка большая честь для матадора. Если ты остался жив, значит твой противник считает тебя ровней себе. Это и есть искусство корриды, которую твоя матушка часто сравнивает с балетом. Отец всегда рассказывал о своем первом бое со смехом, хотя тогда, если верить Ирене, он плакал от того, что оказался далеко не на высоте. Не у всех получается в первый раз идеально. Тогда Денни была в Лондоне, и она много лет не ездила в Испанию, потому что родители предпочитали посещать совсем другие страны. А еще наступило время, когда надо было учиться, чтобы достигнуть определенных высот. Пока Денни ненавидела ходить в школу, а Линда уже постигала азы правил игры в высшем обществе, став юной дебютанткой и предметом обсуждения всех мамаш Англии, Давид начинал свою карьеру. Он уже перестал быть учеником, и должен был стать сначала новельеро, а потом уже настоящим тореро. Давид никогда не брал учеников, да и его статус совсем не позволял это делать. Он был звездой и самым узнаваемым человеком в городе. Но он всегда рассуждал, что когда ему будет пятьдесят, то обязательно будет обучать искусству корриды тех, кто захочет. Коррида всегда начинается в пять вечера, когда солнце уже не такое обжигающие, а все зеваки могли слететь на красивое зрелище. В тот день, когда Давид был крещен в первом бою, арена Монументаль была не полностью забита. Порой ему казалось, что это все их-за того, что многие в него просто не верили. Ирене переминалась за сценой и стирала слезы. Ей всегда казалось, что тот день, когда сын выйдет по-настоящему на арену, никогда не случится, однако, чем ближе он становился, тем меньше она стала спать. Он был ее единственным ребенком и ее радостью. Если его не стало бы, то свет померк бы в ее глазах. Каждый раз, как он уходил на бой, то она громко говорила, чтобы слышали все: — Только попробуй Давид Леорис не вернуться домой живым. Я возьму веревку и повешусь. Давид никогда не смеялся над этим. В то утро он просто опустился перед ней на колени, уткнув лицо в ее живот. Ирене робко провела ладонью по его темным волосам, благословляя. Это стало их ритуалом на протяжении очень многих лет. Давид не обещал, что он обязательно вернется, что будет умней и хитрей быка. Он всегда молчал, предпочитая все свои страхи и опасения держать в себе. Нельзя было позволять, чтобы бык потерял над собой контроль. Иначе — смерть пусть и очень романтическая, но все же Давид хотел жениться на Эсме Дайрере, пока ее не увел кто-нибудь прямо у него из-под носа. — Ты будешь плакать? — спросил он ее, надевая монтеру [1]. — Я не приду, — просто ответила Эсме. — Не хочу смотреть на твой провал. Она не верила в него, но Давид не придавал этому никакого значения. Наверное, в свои девятнадцать, он был глуп и слишком наивен, чтобы понимать, что Эсме просто использовала его, рассматривая, как запасной вариант. Однако, он был влюблен и собирался пойти с ней под венец, чего бы ему это не стоило. Он отобрал у нее белый платок с вышивкой, спрятав его за подтяжку панталон. Эсме слабо улыбнулась, и Давид поцеловал ее в губы. Он не ответила, и он решил, что так даже лучше, потому что там, на арене, лучше думать только о бое и своей победе. — Я люблю тебя, — прошептал он напоследок. — Эсме Дайрере, я все делаю ради тебя. — Так иди и сделай! — приказала она. — Я умру за тебя, — пылко сказал он. Эсме просто опустила глаза. Она не хотела отвечать ему, да и сама ничего не ощущала по отношению к Давиду. Для нее он мог стать трамплином в другую жизнь, и не более того. Афиши в тот вечер корриды содержали стандартную формулировку: с датой выступления 16 марта, и фразой: «Если тому не воспрепятствует погода, с разрешения властей и под их председательством». Председателем в этот раз был мэр города, что Ирене посчитала все же хорошим знаком, ведь когда он открывал очередную корриду, то никто не погибал. Интересная статистика, но, скорее всего, просто стечение обстоятельств. Тот, кто подавал сигналы к началу каждой фазы корриды и распоряжался о награждении матадора — Дарио Румеу [2]. Запомните эту личность, сеньор Румеу сыграет очень важную роль в моей истории, и, прежде всего — в жизни Давида и Дениэлы. В день боя быков, обычно в полдень, представители матадоров или новильеро посещали загон арены, чтобы решить, кто с какими быками будет выступать. Иногда быков группировали так, чтобы самый лёгкий бык попал в пару с самым тяжёлым, а бык с самыми длинными рогами попал в пару с быком с самыми короткими. Давид ничего не думал и не гадал, решив, что будь, что оно будет, и если ему попадется буйный бык, то такова его судьба. Номера быков записывали на листках бумаги и клали в шляпу самого знатного матадора. Затем, представители вытягивали по бумажке каждый, определяя, с какими быками будут выступать их наниматели. После жеребьевки следовало разделение быков в индивидуальные загоны, где они оставались до боя. Коррида начиналась с шествия участников, смыслом которого являлось представить себя председателю корриды и публике. У шествия существовал свой порядок. Наверное, тогда Дарио Румеу заметил моего отца. И правда, он выделялся среди всех — высокий, статный, в костюме расшитом золотой и серебром, словно он уже был тореадором. Коррида открывается «терция пик»: из загона выбегал бык и его сначала встречали помощники тореро с плащами. Тогда-то Давид и ощутил, как страх начал подкатывать к его горлу, но он сжал до боли кулак, приводя себя в чувства, не позволяя себе расслабиться. После прелюдии всегда наступает сам бой, пусть и до него много чего происходило. После испытания капотом на сцене появлялся пикадор, он должен был оставаться за пределами внешнего круга, чтобы принять на себя атаку быка во время первой терции. В это же время Давид должен удерживать быка до того, как он нападет на пикадора. Когда пикадор встречает быка, тореро и помощники становились слева от лошади. Бык наносил жестокие удары рогами в бок лошади, и это могло запросто ее подкосить. Лошадь могла и сбросить своего наездника, отчего, если совсем не повезет, можно было стать инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Опасность поджидала всех участников корриды на каждом шагу, поэтому все должно было работать как часы. Однако, я помню, что отец был пунктуален только в двух вещах в своей работе и общественной деятельности. В основном, он был такими рассеянным, и если бы не Денни, то просто пропал без нее. Последняя терция — танец смерти — включает в себя подготовку быка к иной жизни при помощи мулеты [3]. Смерть первого быка каждого матадора должна так же быть посвящена председателю корриды. В момент получения орудий убийства, тореро, держа мулету и шпагу в левой руке, а шляпу в правой, шел к человеку, которому он собирался посвятить свою «работу». В данном случае, Давид Леорис отдал должное мэру Барселоны, благодаря которому случилось много знаменательных событий в его жизни. Подойдя к нему с непокрытой головой и вытянутой рукой, он произнес красивую речь, после чего бросил шляпу на арену через плечо. Арена затаила дыхание, словно ожидая чего-то страшного — но все всегда так делали. — Позвольте посвятить свой бой вам, уважаемый сеньор Румеу? — громко спросил Давид. — Позволяю, — ответил мэр, и это не звучало наиграно или тоном, будто все ему надоело. — Я принимаю твое посвящение, но лучше всего отдать его любимой женщине. Нет, ничего прекрасней умереть, зная, что ты посвятил танец смерти даме. Традиция гласит, что хорошим предзнаменованием считается, когда шляпа падает дном вниз, а плохим — дном вверх; поэтому иногда тореро переворачивают ее, если она упала дном вверх, но делают это так, чтобы никто не заметил. В тот день монтера Давида упала на бок, что было очень странно, но зато необычно. Все запомнили это, и история стала чуть не самой главной, что разнеслась по всем городу. В итоге, этот случай с брошенной шляпой оброс многими легендами и мифами, и правду от вымысла стало сложно отделить. Бык в тот вечер умер, а потом его приготовили на углях, чтобы все, кто желал, могли съесть его. У Денни или кого-то другого из нашего окружения, совсем далеких от испанской культуры, это никогда не вызывало ни осуждения, ни отвращения, ведь люди ели говядину в обычной жизни, значит могли съесть и быка, убитого на корриде. Впервые я попробовал мясо быка, когда мне было пять лет, и у меня было полно зубов во рту. Мама попыталась выбрать куски помясистей, потому что обычно бык очень жилистый, поскольку он постоянно находится в движении. Кажется, тот кусок мяса я жевал часа два. После боя, получив свои первые деньги, Давид с горя, поскольку Эсме решила остаться дома, вместе с Фермином отправился в бордель. Для него радости плотской жизни были совсем непонятными. Он не понимал, почему мужчины так сходят с ума по женскому телу, и секс для них настолько важен, что они готовы изменять своим некрасивым женам. Только тогда он понял, почему все так любят поговорить об этом в чисто мужской компании. Он забылся в объятьях пышногрудной Долерос Иннасио. В городе про нее много ходило слухов: кто-то шептался, что она могла делать всякие грязные штучки, другие же поговаривали, что она была очень умной и могла поддержать беседу. Никто толком не знал правды, да и разве это имеет значение? — Так кто же ты? — спросила она, когда он развязывал тесемки на ее черном корсете. — Тореадор, — прошептал он, откидывая часть одежды в сторону. — О, тогда запомни, — она нагнулась к нему, касаясь губами его мочки уха. — Запомни, что любой тореадор должен быть воплощением истинной страсти. Под истинной страстью понимались — громкие романы. Если почитать прессу того времени, что писали о самых известных тореро, то становилось ясно, что именно они могли себе позволить почти все. Они были женаты на самых красивых женщинах, имели в любовницах самых прекрасных одалисок, а еще могли забыть, что такое постоянство, потому что они просто боги. — Хорошо, я запомню. Все остальное перестало иметь всякое значение. Давид забылся с Долорес, пусть он и понимал, что это всего лишь фальшивая страсть, ведь за любовь не платят. Порвал ли Давид с Долорес? Вовсе нет, они продолжали встречаться на протяжении нескольких лет, несмотря на то, что он прекрасно помнил, сколько у нее клиентов в обычной жизни. Все это особо не имело значения, раз Эсме была с ним так холодна. — Знаешь, нужно разделять страсть и любовь, — часто повторяла Долорес. — Только тогда ты станешь сильным. — А если я влюблюсь, и буду пылать страстью к одной и той же женщине, стану слабаком? — Он провел ладонью по ее светлым кудрям. — Да, — выдохнула она. — Это станет твоей слабостью и твоим проклятием. — Тогда я никогда не влюблюсь, — ответил он. — Буду всегда свободным. — Ты уже любишь, — напомнила Долорес, — но хочешь меня. Это не делает тебя слабым. Давид рассмеялся на это. Он решил, что пока молод, то может пользоваться всем тем, что дала природа. И когда он станет небожителем, тогда его не будут заботить такие вещи. Он продолжал встречаться и с Эсме, и с Долорес, и одно другому никак не мешало. Давид так и не женился на Эсме в тот год, их матери были строго против, считая, что они еще слишком молоды для этого. А раз они любят так друг друга, то могут и подождать ни один год. В итоге, как вы уже поняли, Давид так и не женился на Эсме, хоть и все шло к этому.