Жена тореадора

Лондон, 1925 Тетя Лидия старалась, чтобы я получил достойное образование. Времена тогда были не простые: в Европе бушевала новая война. Дядя Спенсер ушел туда и письма от него приходили очень редко. Мы с кузиной Шарлоттой коротали вечера за книгами и листами с желтой бумагой, писали друг для друга разные рассказики. Мы ходили в разные школы, она была старше меня на четыре года, но с ней всегда легко находили общий язык. Потом пришел мир: дядя Спенсер вернулся с войны целым и невредимым, и почему-то нам с Шарли казалось, что теперь все будет хорошо. Но война сломала многое. Поместье медленно пришло в запустенье, и, в итоге, дядя Спенсер решил продать его, чтобы появились деньги на наше с кузиной образование. Дядя Спенсер никогда не считал меня чужим в своей семье, наверное, потому что у него так и не появилось сына, а я мог бы унаследовать его дело — банк. Который, правда, вечно прибывал в кризисе. В нашей семье все наладилось в середине шестидесятых, когда я решил искать себе дорогу сам, но всегда остался благодарен дяде, что дал мне билет в жизнь. Наверное, мне очень сильно повезло, что каждая из моих жизней была наполнена правильными людьми. В Барселоне меня увлекала музыка, благодаря сеньору Игнасио Мартинесу — блестящему интеллектуалу и настоящему виртуозу-скрипачу. В Англии меня заинтересовала литература с легкой подачи мистера Каннинга, любившего рассказывать всякие небылицы. Он никогда не ограничивал своих учеников, считая, что любая книга таит в себе магию. Наверное, тогда у меня появилась ужасная привычка прятаться под простыней и читать с армейским фонариком дедушки Мэттью, который он мне подарил на десятый день рождения. Я любил читать и до этого, но по душе больше было, как мама рассказывала сказки. У нее был приятный нежный голос, убаюкивающий через пять минут после начала рассказа, но я всегда старался держаться, чтобы дослушать до конца. Однажды я узнал, что эти истории она сочинила еще будучи в школе, старательно пряча свою толстую тетрадь в черной кожаной обложке под матрас, чтобы остальные ученицы ее не нашли. Я любил нашу небольшую английскую школу, и был благодарен, что не учился в закрытом элитном заведении, где били розгами за каждую провинность. А еще родных и близких можно было увидеть лишь только в каникулы. Так решила тетя Лидия, сказав, что нам с Шарли не придется переживать ужасы такого образования. Мы жили недалеко от Виндзора, но в итоге ходили в самую обычную школу, а по выходным к нам приходили преподаватели по дополнительным предметам. У меня было много проблем вначале. — Какие языки ты знаешь, молодой человек? — спросил мистер Робертсон, директор школы. — Каталонский и испанский, а еще латынь и французский, — ответил тогда я. — Что ж, английский, миссис Доусон, у него не так хорош, а испанский в нашей школе совсем не нужен, — вынес вердикт директор. — Чарли будет заниматься усердно, — заручилась за меня тетя. Я быстро учился, и стремился стать лучшим, чтобы избежать еще и насмешек со стороны одноклассников. Меня называли папистом, хотя мне казалось, что все давно в прошлом, и никого это не волнует. Однако стоило всем узнать, что я католик, то сразу же посыпался град издевательств. Так же меня прозвали фашистом за то, что я приехал из Испании, хотя моя семья не имела никакого отношения к сторонникам Франко. Но это мало кого заботило. Я понимаю маму, почему она так ненавидела бывать в Бендене, считая, что это было самым худшим временем в ее жизни. Она провела там бездарно несколько лет, уча совсем не нужные ей предметы. Она была слишком одаренной для своего времени, это становилось понятно многим, с кем она начинала общаться. И подобно Энн из Зеленых Крыш [1], некоторых она просто раздражала тем, как вела себя. В классе ее сразу же невзлюбили. В первый же день. Стоило ей переступить порог классной комнаты, всем улыбнуться, и девчонки зашептались, начиная оценивать ее темные волосы, глаза, смуглую кожу. В тот же день они прозвали ее цыганкой за то, что совсем не была похожа на них, и семейная история про то, почему она стала такой, не производила нужного эффекта. «Цыганка» приклеилась к ней на долгие годы, но чем дальше Денни отдалялась от одноклассниц, тем больше ее интересовала живопись и скульптура. В своем одиночестве она находила много преимуществ, потому что это помогало ей творить и мечтать. Так она смогла побороть то чувство, что совсем никому не нужна и никто ее не понимал. Денни была особенная, и всегда знала об этом. Жаль, что те глупенькие девочки не очень это понимали. То было удивительное время. Второй нормальный послевоенный год, когда Англия начала медленно стряхивать с себя оцепенение от того ужаса, что творился недавно. Начались блестящие светские сезоны, где Линда блистала, не смотря на то, что отнюдь не была ни дворянкой, ни из многоуважаемой семьи. Но она сразу же с легкостью очаровала многих в обществе. Вот так в пасхальные каникулы Даниэла узнала, что ее сестра выходит замуж. Ей совсем скоро должно было исполниться восемнадцать. — Линда, ты слишком молода для брака, — возмутилась Денни. — Я совсем не понимаю тебя. — Когда ты по-настоящему влюбишься то ты поймешь, что возраст — это совсем не преграда, — с улыбкой ответила сестра, когда они вместе лежали в кровати, не желая разлучаться даже на ночь, считая, что скоро они будут видеться очень редко. — Дорогая, Спенсер просто замечательный. — И почему все только и делают, что твердят о мужчинах? — надулась Денни. — Наверное, потому что тебе всего лишь тринадцать, и ты слишком одурманена этими феминистическими идеями. — Линда натянула покрывало до подбородка. — Мисс Фореман слишком плохо на тебя влияет. Денни, в любом случае это общество создано мужчинами для мужчин. Так было и так будет. Для Денни это звучало жестоко. Она ощущала, что может менять мир вокруг себя. Осязала кожей, что ей это под силу, но совсем не могла понять, какой же магической силой она сама была наделена. Ей казалось, что совсем не верно устроен мир, и даже став взрослей она всегда чувствовала несправедливость. Но осознала, что все и сразу совсем не поменять. — Мисс Фореман — мой идеал, — прошептала Денни. — Так и хочешь остаться незамужней и никому ненужной, — отметила Линда. — Нет, ну учитывая, что мужчин осталось очень мало, то это очень неплохой вариант. — Да иди ты, я никогда не выйду замуж из-за денег, и вообще не стану ничьей женой. Буду свободной, как многие известные дамы… — И одинокой, — продолжила Линда. — Ладно давай спать, завтра очень важный день. Мисс Джейн Фореман преподавала живопись в Бендене. Она была удивительной женщиной полной жизни и силы духа, и, конечно, это сразу же привлекло к себе Денни. Остальные ученицы терпеть ее не могли за то, что она считала банальными их портреты и пейзажи, и постоянно критиковала за отсутствие фантазии. Тогда в моде был модерн и авангард и привычное виденье мира многим казалось слепым и устаревшим. Но не только своими странными взглядами на жизнь раздражала мисс Фореман, но и еще тем, что носила широкие брюки, и с первого взгляда становилось понятно, что это вовсе не юбка и не платье. В те времена брюки носили лишь самые смелые женщины, совсем не боящиеся осуждения со стороны общества. Конечно, мисс Фореман попадало от директрисы, но уволить ее та никак не могла. Она считала, что пока нет весомого повода, не смотря на частые жалобы матерей учениц. Джейн Фореман относилась к новому миру, рожденному из пепла и крови. Она относилась к тому типу людей, которые с энтузиазмом приняли все изменения этого странного мира, который перемалывал всех тех, кто просто оказался не готов хоть к каким-то переменам. Она учила своих учениц быть сильными и независимыми, и самое главное совсем не бояться перемен. Денни во всем старалась следовать за мисс Фореман. Она делала такую же прическу, следуя новой моде; когда Даниэла отрезала волосы, то Сара была в шоке, совсем не понимая, зачем дочери так рано взрослеть. Но дело было уже сделано. Позже, дочь заявила, что хочет, чтобы мисс Кормон с Сэвил-роуд сшила для нее брюки из твида, ведь в них так удобно ходить зимой, особенно, когда дует холодный ветер. Сара, разумеется, не стала делать этого, считая, что девушке не прилично ходить в мужской одежде, и совсем не надо равняться на новых див на которых многие хотели походить. Да и вообще, Сара считала всех этих актрис вертихвостками и дамами полусвета, которые чуть лучше обычных шлюх. В доме на Шарлотт-стрит все суетились в то утро, когда Агата застала Денни и Линду в одной кровати. Она не видела ничего в этом плохого, понимая, насколько близки сестры, но знала прекрасно, как все это раздражает Сару. — Быстро, мисс Денни, — начала Агата. — Быстро к себе в комнату. А вы, мисс Линда, спускайтесь к матери, она вас ждет. Агата знала, что ей осталось не так уж и много работать в этом доме. Она и так отдала столько лет этой семье, и пора было бы построить свою, но пока она не считала необходимым оставить юных мисс. Особенно мисс Денни, которую она стала видеть все реже и реже. Даниэла училась в школе, Линда жила на Шарлотт-стрит, и Агата все время проводила с ней, поскольку миссис Болланд считала, что негоже юной леди расхаживать по улицам города в одиночестве. Конечно, Линда умудрялась увиливать от внимания Агаты, желая вкусить все грешные удовольствия. Но все никак не получалось понять, как же на самом деле живет богема в реальности, а ни в рассказах родителей и ее подружек. Линда познакомилась со Спенсером Доусон по старинке: на званном вечере леди Фейэрс, где подавали изысканные блюда и французские вина. Их познакомила Сара, потому что мать Спенсера никогда бы этого не сделала, посчитав ее не ровней своему сыну. Но времена были такие, когда экономика страны больше походила на качели, и если у невесты были деньги, то совсем неважно какого она происхождения. Спенсер и Линда встречались по всем правилам приличия: милые разговоры после посещения театра, скромные ужины в старых ресторанах Лондона, куда еще не пришли шумный джаз и мелодичный блюз — музыка черных и отбросов по мнению многих. Они целовались всего лишь пару раз, наверное, от того, что Спенсер считал Линду молодой и очень неопытной, решив ее никак не искушать. Конечно же, все дело шло к свадьбе. Линда и Спенсер решили пожениться летом, а пока они праздновали свою помолвку, как это и было положено в высшем обществе. Должен был состояться званный вечер, который бы увенчался розовый тортом с белой глазурью. Конечно, можно было все сделать скромней, но Сара совсем не хотела этого. Линда в тот вечер была хороша: в сером блестящем платье сшитом по-модному — с открытой наполовину спиной. Даниэла, как младшая сестра, выбрала простое темно-синее платье, скорее напоминавшие школьное. Она решила, что лучше всего быть скромной, а еще лучше в этот вечер молчать и не шокировать никого своими взглядами на жизнь. Все и правда удалось. Спенсер и Линда были просто неразлучны, как два влюбленных голубка ворковали весь вечер. Денни же слонялась среди гостей, а когда начали резать тот самый розовый торт, то она, взяв огромный кусок, отправилась в библиотеку, чтобы найти самую толстую книгу. Выбор пал на «Путешествие в Индию» Эдварда Моргана Фостера, про столкновение двух миров. Денни хотелось скрыться от всех и переждать этот ураган, случившийся по вине гостей. Она переворачивала страницу за страницей, не смотря на то, что роман был написан, как писали авторы прошлых лет. Денни прекрасно знала, что сейчас литература стала совсем иной, стоит только вспомнить, какой эффект на нее произвело пару страниц романа Вирджинии Вульф. Фостер казался немного старомодным, однако, Денни лишь только спустя время поняла, что в доме никого не осталось, кроме их семьи. Через три дня ей пришлось снова возвращаться в школу, чего ей так не хотелось делать. Денни не любила общество высокомерных девиц, которые всегда судили людей по тому, как они выглядят и то, что они представляют из себя на первый взгляд. — Выше нос, мисс Денни, — сказала мисс Фореман, когда она шла со стопкой книг в свою комнату. — Иначе они вас все раздавят. Даниэла улыбнулась на это, она совсем не собиралась сдаваться. Она давно для себя решила, что окончит школу, потом пройдет курсы, а затем попытается поступить в колледж, где будет изучать искусство. Денни не хотела замыкаться в привычных, как казалось бы, атрибутах женской жизни. Она мечтала брать вершины. — У вас определенно есть талант, — мисс Фореман улыбнулась. В ее голубых глазах появился странных блеск. Не зря многие называли ее ведьмой. — Вам надо развивать его. — Фу, Болланд, ты собралась рисовать, как мужчина! — Девчонки высовывали языки, дразня ее каждый раз, как это говорила учительница. — А что в этом плохого? — мисс Фореман подошла к столу, опираясь на него. — Что плохого в том, что женщина может доказать всем, что нисколько не хуже мужчины? — Это не ее природа, — начали шептаться девочки. — Что ж, пока каждая из вас не прочитает Мэри Уоллстенокрафт, то вы так и будете жить во мраке. Денни затянуло чтение, она понимала, что многие из того, что там написано уже давно было иначе, но она верила, что наша судьба исключительно в наших руках. Странно, что все мысли о свободе в итоге превратились в прах, когда она безумно влюбилась. Денни поняла, что не сможет остаться на всю свою жизнь лишь со своими идеалами, которые не будут дарить покой и радость. — Эти чертовы феминистки, — ругалась Белла Кавилл, закидывая книгу в дальний угол. — Им уже разрешили голосовать. — Не совсем, — вставила Даниэла. — Вот скажи, ты была довольна, если бы тебя ограничивали возрастом и замужеством? Думаю, что и большинство девушек против этого, считая настоящей глупостью. — Так говорит моя дорогая мама, — Диана Тейт откинулась на подушку, — но все это мысли в никуда. — Вовсе нет! — Денни убрала листы с рисунками в ящик. — Настанет тот день, когда все измениться, но он точно не случится завтра. Утром она не смогла найти свою папку со странным изображением мира. Девочки принялись передавать их друг другу, не забывая при этом смеяться и отпускать едкие замечания. Они не понимали то, почему Даниэла именно так чувствовала этот мир, а никак иначе. Они не видели того, что замечала она. Для нее мир не делился на простые категории, в нем не было строго очерченных границ допустимого, где фантазии и воображению почти не находилось места. — Зачем ей этот булыжник, — прошептал кто-то, когда они все уселись в обеденной комнате. — Булыжник? — удивилась Денни. Она ни сразу поняла, что это говорят именно про ее камень. Тот самый, что ей подарил пять лет тому назад Давид. Это жутко разозлило ее, ведь потерять рисунки почему-то было не так страшно, как камень. Денни резко поднялась на ноги. Она быстро подошла к столу, где сидела Эймалин О’Минсон — первая красавица в их школе, которую все считали богатой наследницей, или по крайне мере, она заставила так всех думать. Но мало же кого интересовало то, что Ирландия была разорена войной и разделена на две части. Почему-то Эймалин считала, что ей все разрешено, и что она может терроризировать всех в их классе, заставляя подчиняться ее правилам. — Отдай! — потребовала Дениэла. — Отдать?! — возмутилась Эймалин, поправляя светлую прядь, выбившуюся из простой прически. — С чего это я должна отдать тебе этот булыжник. — Тебе не понять, — просто ответила Даниэла. — Что мне не понять? — уточнила ирландка. — Что ты ненормальная? — Я сказала, отдай, — снова потребовала Денни. — Нет, не отдам. После этого завязалась борьба. Денни знала, что камень лежит в кармане платья, и пыталась всеми силами вытащить его от туда. Их разняли учителя и девушки постарше. В итоге досталось всем. Эймалин провела три дня, переписывая «Джейн Эйр», у Денни же отобрали карандаши и бумагу. Это научило Даниэлу не тому, что нужно бороться за свое, а что есть те, кто постоянно будет завидовать тебя и не понимать тебя. Денни знала, что этот мир слишком прост для нее и все, что считалось отклонением от нормы, презирали всей душой такие, как Эймалин. Теперь Даниэла всегда носила с собой синий камень в форме сердца. Она совсем не знала, почему так делает, но не хотела расставаться с этой безделушкой, которая не имела тогда для нее большого значения. Это сделало Денни сильней, закалило ее, не позволив пасть духом. Она хотела покорить весь мир — в итоге, покорила сердце одного мужчины, став для него Вселенной и смыслом существования. Не верите, что в наш свободный век существует такое чувство? Что ж, я попробую вас в этом разубедить.