Жена тореадора

Барселона, 1932 Стоит прикоснуться к красоте искусства — жизнь меняется. Стоит услышать Монтеверди-хор [1] — жизнь меняется. Стоит увидеть Вермеера [2] вблизи — жизнь меняется. Стоит прочитать Керуака [3] — и ты уже не такой, каким был раньше. Я вот только не знаю — почему? Наверное, это магия. Неповторимая сила искусства, которая способна менять мир в лучшую сторону, если только этот ужасный циничный мир не стремится подчинить всем своим желаниям и целям. Я запомнил то ощущение от одной из картин мамы. Мне было всего лишь семь, и, наверное, я мало что понимал в элитарном искусстве. Но я впитал надолго то оцепенение, что охватило меня, когда я снял случайно с ее незаконченной картины простыню, увидев там трагедию и ужас Барселоны. Хронику Гражданской войны, что изменила навсегда всю нашу жизнь. Я помню и другие ее картины. Милые пейзажи и беззаботные портреты. Некоторые из них лежали у нас дома, какие-то были проданы, и лишь небольшая часть находилась сейчас в музеях Испании. Франко все же не придал огня картинам мамы, хотя мог это сделать, ведь она была совсем на другой стороны истории. Стоя как-то пред той самой картиной в Национальном музее Искусства Каталонии, что в детстве произвела на меня такое огромное впечатление, у меня дрожали колени. Я видел знакомое имя у картины и боялся, что сейчас ко мне подлетит смотрительница, решит, будто я франкист, решивший причинить вред картине. — Очень бы хотелось, чтобы ее работ было больше здесь, — начала немолодая женщина. — Удивительно одаренный художник. Жаль, что безжалостная война уничтожила такую личность. — Да, — согласился я. — Как долго здесь находится картина? — Несколько лет. После смерти Франко было принято решение повесить картину. «Памяти Католонии» — символ тех ужасных дней, как и роман Оруэлла [4]. — Я помню это, — я завел руки за спину. — Тогда мама долго не решалась взяться за кисти, а знакомство с Оруэллом ее подтолкнуло к этому еще больше, учитывая, что отец воевал вместе с писателем. — Так вы ее сын? — женщина удивлено взглянула на меня. — Именно, — я улыбнулся. — Прошло много лет, а картина производит все то же впечатление. — Вы знаете, что стало с ней? — я прекрасно знал, что разговор шел не о картине. — Просто у вас есть акцент… — Да, я много лет уже живу в Англии. Да, я знаю, что стало с ней. Теперь знаю. И с этой правдой рухнули все мои надежды и иллюзии. «Памяти Каталонии» никогда не выставлялась, мама не открывала новую выставку, тогда были черные дни, какие опустились на всю Испанию. Но в сентябре 1932-го все было совсем иначе: был фуршет, добрые рецензии в газетах, восторженные разговоры. В те дни в нашем доме было много гостей, а фортуна точно была на нашей стороне. Испания продолжала меняться: в кортесах шли ожесточенные бои, которые все больше и больше вели Испанию к трагедии. Августовские события немного отвлекли всех от светских событий, но это не остановило Денни, и она все решила — выставке быть. В августе 1932-го армия сделала серьезную попытку свергнуть правительство. Во главе мятежа стоял популярный в войсках генерал Санхурхо [5]. Будучи командующим гражданской гвардией в апреле 1931-го, он фактически отказался поддержать короля, которому не мог простить «сдачу» Примо де Риверы годом раньше. Республиканское правительство перевело Санхурхо на должность командующего корпусом карабинеров [6]. Летом планы мятежа стали приобретать конкретную форму. По традиции планировалось поднять несколько военных гарнизонов и заставить правительство уйти в отставку. Карлисты [7] обещали предоставить в распоряжение мятежников бойцов своей милиции «рекете» [8]. Помощь обещала и фашистская Италия. Санхурхо пытался привлечь к путчу Франко, но тот отказался, намекнув генералу на его собственное поведение в дни крушения монархии. К тому же осторожный Франко считал, что выступление плохо подготовлено. И в этом он оказался прав. Асанья был начеку. К зданию его военного министерства были стянуты части республиканский штурмовой гвардии под командованием начальника военной разведки Менендеса [9]. Штаб заговорщиков находился на соседней улице всего в нескольких метрах от резиденции военного министра. В ночь на девятое августа 1932-го путчисты напали на здание военного министерства, но их не поддержали, как предполагалось, кавалерийские части. В результате двухчасового боя мятежники были разгромлены, а генералы смогли скрыться. — В Мадриде опять сходят с ума. — Давид положил газету на стол. — Кажется, это никогда не закончится. — Да, но ты мне всегда говорил, что военные тут имеют свою силу. Правда при этом они совсем не умеют воевать, иначе бы точно солдаты Испании оказались бы на полях Великой войны. — Денни подлила сливок в кофе. — Наверное, это все от того, что не надо записывать мальчиков в армию с рождения. — Нет, просто каждый считает должным поиграть во власть. У нас это традиционное, — Давид сделал глоток кофе. — Постоянно происходит то, что одни воют с другими за власть, при этом твои вчерашние союзники могут оказаться врагами уже завтра, решив, что твоя победа им не принесла никакой пользы. Санхурно думает точно так же. — В Англии все иначе. Да, у нас идут войны в партии за места лидера, дебаты парламенте, но чтобы генералы пытались взять власть… — Даниэла поморщилась. — Дорогая, хорошо, что все именно так, но в Испании все происходит в боях, наверное, поэтому у нас так любят романтизировать смерть. — Так ты, поэтому постоянно рискуешь собой? — Денни с улыбкой посмотрела на мужа. — Для меня когда-то коррида была способом вырваться из нищеты, а сейчас стиль жизни. На следующее утро Асанья уже докладывал находящемуся на отдыхе президенту Алкала Саморе о провале мятежа. Но победный рапорт был еще преждевременным. Десятого августа под руководством Санхурхо восстал севильский гарнизон. В своем манифесте Санхурхо называл Учредительные кортесы нелигитимными, так как они были избраны в «обстановке террора». Однако генерал был достаточно умен и ничего не говорил о восстановлении монархии, обещая лишь новые свободные выборы парламента, который и определит форму правления. Путчисты арестовали неоказавшего сопротивления гражданского губернатора Севильи. Санхурхо пытался на автомобиле бежать в Португалию, но был арестован по дороге к границе. Между тем Севилья уже находилась в руках бастующих, были подожжены клубы помещиков, предпринимателей и торговцев. Правительство произвело многочисленные аресты и закрыло несколько правых газет. Суд приговорил Санхурхо к смертной казни. Но правительство, несмотря на протесты рабочих организаций, заменило высшую меру наказания тюремным заключением. Итак, первый раунд в борьбе республики с военщиной остался за «прекрасной девочкой», но путч Санхурхо ясно показал, что новая власть в опасности и должна уметь себя защитить. Однако, все решили, что победа теперь точно на их стороне, и при любой опасности республика могла постоять за себя. Такое мнение в итоге очень дорого стоило Испании. — Это еще не конец… — Давид скинул с себя халат, делая шаг к жене. — Я думаю… — Даже не думай переносить выставку. Думаю, что обсуждение аграрной реформы не принесет стране столько хаоса. Девятого сентября 1932-го кортесы проголосовали за аграрную реформу. Закон касался районов Испании, где преобладали крупные земельные хозяйства. Земельные владения крупного дворянства и участников путча генерала Санхурхо экспроприировались безвозмездно. Аграрную реформу республики, как и многие другие ее социально-экономические и политические меры, принято называть несовершенной. Но где это совершенство? Республика действовала в обстановке острого противодействия не только со стороны реакции, но и леваков-анархистов. К тому же даже самые хорошие законы должны претворять в жизнь преданные идеалам реформ люди. А таких в испанской деревне среди образованного класса было немного. Еще никогда у испанских грандов [10] правительство не изымало собственность. Реформа снова проходила в боях. Несмотря на перемены в Испании, Денни все же открыла свою первую выставку. В тот вечер она стояла в гостиной нашего дома, ожидая, когда за ней приедет Пако. Я видел ее лишь краем, потому что Ману давно пыталась уложить меня спать. На маме было великолепное серебристое платье из гладкого атласа. Оно открывало ее плечи и спину, а еще подчеркивало мягкие изгибы тела. На ней сияли топазы, которые ей недавно подарил отец. — Так, а ну, быстро спать! — начала ворчать Ману. — У нас гости? — спросил я. — Нет, у нас сегодня гостей, — отрезала Ману. — А ну, пошлите спать, пока я взяла ремень! — Ты не можешь! — я показал ей язык. — Еще как могу. Карлито, не спорь сейчас со мной. — Что ты там делаешь? — мама увидела нас. — Я пытаюсь его уложить спать, но у меня не получается, — сетовала Ману. — Ничего. — Денни пожала плечами. — Чарли, подойди ко мне, — она обратилась ко мне по-английски. Ману, услышав это, закатила глаза. Она не понимала английский, и ей никогда не нравилось, что мы секретничаем на этом языке. — Думаю, что тебе и правда пора спать… — Но я хотел пойти с тобой, — ответил я. — Прости, но сегодня нельзя, но завтра я обязательно возьму тебя с собой, — она поцеловала меня в щеку. — А теперь давай иди к Ману. Сладких снов. — Пока… Денни снова посмотрела на часы. Она очень волновалась, несмотря на то, что провела не одно светское мероприятие и общалась со многими людьми. Кажется, что перед свадьбой она так не сходила с ума, как сейчас. Линда бы сейчас взялась за сигареты. Денни никогда не курила, несмотря на то, что почти все женщины в ее окружение делали это. Ей было просто это не нужно, хотя многие ее считали недостаточно свободной. Но Даниэлу подобные глупости совсем не волновали. Отец уже был на выставке, как они и договорились с Пако. Отец встречал гостей, следил за тем, чтобы все шло как надо. На выставку пришло много разных людей от представителей богемы до мэра города. — Ты просто прекрасно выглядишь, — Пако перешагнул порог гостиной. — Прям американская кинозвезда. — Еще бы мне прислали это платье из дома моды Баленсиаги [11], — Денни все же смогла улыбнуться. — Однажды я вас познакомлю, — Пако подал ее руку. — Есть вообще хоть кто-то кого ты не знаешь в этой стране? — Я знаю всех, кого мне надо. Связи, дорогая, в наши дни очень ценная вещь. Думаю, что как англичанка ты должна это знать. — Нет, не знаю. — И она все же лукавила. Они приехали в галерею, когда уже было достаточно гостей. Почему именно Пако должен был привезти Денни на выставку? Ведь их совместное появление могло вызвать столько пересудов в обществе, какие-нибудь консерваторы могли запросто забыть, что сейчас на дворе время Республики и многие прошлые ценности давно уже выкинули на свалку истории, и осудить Денни за то, что она изменяет мужу. Пусть и это совсем не было правдой. Пако был ее покровителем. Именно он нашел деньги, критиков, организовал целое мероприятие с фуршетом, чтобы представить Денни, как нового художника Барселоны. Пако Рубанес был королем Барселоны и все это прекрасно знали. Денни прошла в зал, многие уже видели его некоторые картины, но часть еще оставалась под покрывалами. Когда их сняли, то все пошли смотреть на полотно. Даниэла взяла с подноса шампанское, она никогда еще так не волновалась, поэтому готова была сжевать атласные длинные перчатки. — Мое время моря, прошу не волнуйся. — Давид подошел к ней. — Все прекрасно, все хорошо. К ней стали подходить критики и просто люди, и Давиду пришлось оставить ее. Он стоял и слушал восторженные речи, и улыбался, понимая, что его жена самая лучшая. Ирене тоже была здесь, но она старалась держаться в стороне. Она так и не привыкла ко всей этой праздной жизни, что вошла в их жизнь с появлением Даниэлы. — Дорогая, это просто прекрасно, — твердили многие критики и меценаты. — Спасибо, — и Денни сильно краснела. Она просто не знала, что еще сказать. Позже к ней подошел журналист «La Vanguardia» [12], чтобы взять небольшое интервью, чтобы уже завтра напечатать. Денни никогда не думала, что за один вечер можно превратиться из жены тореадора в звезду города. Когда все кончилось, она попрощалась с Пако и Луизой Варгас, немного поговорила с Солой, но так, чтобы не видел Давид, а потом пошла к их машине. Она ощущала себя очень счастливой, и все это замечали. — Ты была потрясающей, — начал Давид. — Главное же картины, — напомнила она, целуя мужа в щеку. — Все остальное не так важно на самом деле. — Я знаю, но я смотрел на тебя. Они приехали домой, когда за окном давно была темная осенняя ночь. Давид подхватил на руки жену и понес по лестнице в спальню. Поставив ее у кровати, он стал снимать пиджак и галстук. Денни повернулась к нему спиной, чтобы он помог расстегнуть платье. Он прижался губами к ее обнаженной спине. — Помни, что ты всегда лучше всех, — прошептал он. — Нет, это ты самый лучший муж на свете, — она повернулась к нему, скидывая с плеч платье. — Откуда ты знаешь? Может быть, есть и другие, кто лучше меня? — Нет, — она прижалась к нему. — Есть только ты. — Тогда… — он толкнул ее на кровать. — Тогда докажи мне это. Она всегда принимала его вызовы, прекрасно зная, что он привык их бросать. Давид постоянно соревновался со смертью и страстью, как однажды сказала Долорес, и с этим нельзя было поспорить. Денни и сама привыкла идти против правил, если уж следовать английской пословице — муж и жена одна сатана, то до конца. Она отдалась ему словно в последний раз, и он взял ее дар, зная, что ничего другого ему в этой жизни совсем не надо. Он бы давно бы покончил с собой в бою, если женился на Эсме, как хорошо, что судьба решила все иначе.