Жена тореадора

Арагон, 1937 Иностранцы всегда отмечают разные странности, касательно испанцев. Хотя многие не понимают, что даже внутри одной страны мы непохожи друг на друга. Про каталонцев говорят, что они самые жадные, а про испанцев, будто они самые настойчивые. В любом случае в те дни подобные мелочи просто перестали иметь всякое значение. Война делала людей совсем другими, хотя испанцы как не умели воевать, так и не научились этому. К чему я это? Наверное, к тем событиям, которые отделили нас от начала года до мая 1937 года, когда в Барселоне все перевернулось с ног на голову. Сейчас со своей тихой жизнью, когда мой ребенок растет в мире, где все намного проще, я думаю, что мы и правда отвоевали себе самый лучший мир. Но этого все не было, если бы не наши родители, бабушки и дедушки не прошли разные войны. Мое поколение не ценило бы так свободу, забыло про условности, перестав цепляться за чужие ценности. Как жаль, что в тридцатые годы мир был совсем другим. — Как думаешь, чем занят папа? — я прижался к маме, ощущая, как тепло ее тела опутывает меня и успокаивает. — Я не знаю, он давно не писал мне, но он где-то рядом. От нее пахло табаком и дешевым портвейном, а еще жареным луком, но это был самый лучший аромат. Пусть есть было особо нечего, но я ощущал себя все равно счастливым. Военные сводки продолжали нагнетать обстановку, отчего в барах и кофейнях люди продолжали спорить о том, на чьей стороне сегодня будет удача. В Барселоне власть по-прежнему была в руках анархистов, а мы с мамой продолжали бороться с голодом. В те дни я бегал в школу, где учился с обычными горожанами. Все знали, что я был сыном тореро, но все уважали мою мать за то, что она делала для города. Да, как говорил Оруэлл, по печальной статистике все матадоры ушли воевать на стороне Франко, и только мой отец — единственное исключение из всего этого моря предателей, не желающий терять свой статус — отправился воевать за республику. В школе мы читали разные книжки и изучали историю с немного иной стороны, теперь мне везде виделись угнетатели честных людей. Наверное, так оно и было, но я предпочитал не думать об этом постоянно. Денег на занятия на скрипке у нас не было, но мой маэстро согласился за хлеб и крупы продолжать учить меня игре. Маэстро Кахоррис считал, что у меня талант, который надо развивать и может быть в будущем из меня выйдет отличный музыкант. Вот прошло столько времени, а я так и не стал скрипачом, давно забросив это дело. Но тогда я был увлечен занятиями, ведь они были спасением среди всей этой военной суеты. В нашем доме все так же были Ману, Палома с Ану и Мартина. Они не уходили от нас, пусть и маме было уже почти нечем платить им. Бродяга тоже был с нами, обычно его оставляли спать в холле, но ночью он уходил к запасной двери, ложась под нее, прислушиваясь ко всем звукам на улице. Нетрудно понять, почему слуги не оставили нас: какой-никакой кров да ужин на столе. Ирене жила с нами. В основном она ремонтировала одежду, переживала что-то старое и, конечно, это приносило немного денег нам. К той весне мама распродала почти все в доме. Ей было жалко расставаться с картинами, украшениями, милыми вещицами, которые создавали уют в нашем доме. Ирене часто сетовала на это. — Вот когда вернется Давид, что он скажет? — Ничего не скажет, — отвечала Денни. В последний раз, когда он приезжал домой, то видел, что былого великолепия здесь не стоит искать. Он знал, что Денни продает свои украшения, понимая, что если будет надо, то и обручальное кольцо обменяет на деньги или еду. Ему не всегда нравилась ее самоотверженность, но потом быстро понимал, что пока он воюет, то жене приходится столько всего решать и упрекать ее не за что. В один все дошло до того, что Денни стала продавать французам свои картины, какие так и не разошлись по рукам коллекционеров. Ей приносило это боль, но с помощью музейных работников, сделав каталог своих работ, она все же решилась на подобный шаг. То было ужасное время. В апреле немецкий «Легион Кондор» разбомбил Гернику, а позже Пикассо написал одну из своих самых ужасных и великих картин, изобразив все, что смог выразить на полотне. В те дни много где решалась судьба. В марте франкисты снова захотели захватить Мадрид и в результате Гвадалахарской операции республика отбила нападение. Это была очень яркая и по мне очень показательная победа. Мы только и делали, что обсуждали, как наша армия отразила нападение, как Энрике Листер [1] провел бои. Но в этой победе мало кто ощущал горечь. Наступление националистов на Гвадалахару стало одним из ужасных эпизодов войны для нас: вся группировка подвергалась угрозе полного уничтожения. Фашисты, несмотря на выбор выгодного направления удара и численное превосходство, вместе с итальянцами потерпели серьезное поражение. Успех в Гвадалахарской операции оказал важное влияние на настроения республиканских солдат, поднял моральное состояние в войсках, подарив ощущение, что все же удастся выгнать из страны этих фашистских ублюдков. Но вы знаете, чем все в итоге окончилось. Мы не знали, где именно отец, но у него была своя война. Свои трудные сражения. В ту весну он встретил Оруэлла, и тот сразу же понял, это тот единственный матадор, который не принял сторону фашистов. Они воевали вместе. Бок о бок. Оба состоя в армии ПОУМ [2], накануне отец порвал с НКТ, словно понимал, что в итоге это ничем хорошим для него не обернется. Город Барбастро, хоть и был далеко в тылу, вид имел мрачный и обшарпанный вид, словно только вчера прошла рота солдат и мародеров. Толпы ополченцев в потрепанной форме шагали по улицам, стараясь согреться, ища продовольствие и временный приют. На развалившейся стене весел прошлогодний плакат, гласивший, что на арене будет убито шесть красивых быков. — Говорят, что в Барселоне больше не устраивают бои, — сказал Оруэлл, смотря на выцветший плакат. Писатель говорил по-английски, Давид за столько лет жизни с Денни научился и понимать язык и все же говорить на нем не всегда выходило ладно, поэтому они чаще говорили по-французски. Оруэлл, как и любой англичанин учась в элитных школах, знал несколько языков. Давиду же оказалось нетрудно освоить французский, потому что он был чем-то похож на каталанский. — Почему-то все лучшие матадоры оказались фашистами. — Наверное, они просто побоялись потерять свою сытую жизнь, — Давид закурил дешевую самокрутку. — Я никогда не хотел быть рядом с этими фашистскими сволочами, которые водят отношения с немцами и итальянцами. — Не думаю, что вы тут понимаете, что на самом деле сейчас творится в Италии или Германии, — Оруэлл бросил еще один взгляд на плакат. — Новости очень тревожные. Гитлер устроит еще один пожар, а может быть, и нет. — Что ж, время покажет, а пока нам надо воевать тут. — Да, — согласился писатель, доставая блокнот, делая краткие пометки. Теперь ополченцы и испанцы были недалеко от фронта, достаточно близко, чтобы уловить характерный запах войны. Алькубьерре не подвергалось бомбардировке и выглядело благополучнее большинства других сел в прифронтовой полосе. Это были полунищие деревни, где все давно жаждали перемен, но они все никак не наступали, и вот, казалось бы, — тот самый шанс, но теперь к ним пришла война, сметающая все на своем пути. Погода тогда была отвратительная: то шел дождь, то туман лежал плотным облаком. Узкие дороги превратились в моря сплошной грязи: в Испанию пришла весна. Из-за отрядов войск, непрерывно тянувшихся через село, оно утопало в невообразимом беспорядке. Но испанцы молчали, они знали, как оно бывает порой в стране, а вот иностранцы отмечали, как же эта неизвестная им страна непохожа на их родные места. На фронте было затишье. Через село проходило очень мало раненых, да и самих военных было не так уж много. Главным развлечением было прибытие дезертиров из фашистской армии, которых приводили под конвоем. На этом участке многие из солдат, сражавшихся против республиканцев, были вовсе не фашисты, а незадачливые мобилизованные, имевшие несчастье проходить службу в тот момент, когда началась война, и мечтавшие о побеге. Им просто не повезло. Они оказались не в том месте, не в то время и, конечно, считали своим долгом сбежать от фашистов. Давид всегда относился к ним с пониманием, а вот Оруэлл не очень понимал этого. — Они не предатели. — Нет, они просто оказались пленниками обстоятельств, — Давид закурил. — Но, конечно, доверия к ним уже нет никакого. Но они могут это преодолеть, а кто-то может быть и нет. — Вы, испанцы, постоянно верите в лучшее. — На самом деле, нет. Просто когда ты выбиваешься из низов, то понимаешь, почему это так случается в мире. — Ваша жена особенная, — Оруэлл улыбнулся. — Я бы сказал, что она истинная англичанка. Леди, которая понимает свою необходимость для общества. Время от времени небольшие группки дезертиров с другой стороны фронта решались на переход линии фронта. Не было сомнений, что число дезертиров было бы больше, если бы у многих из них родственники не оставались на фашистской территории. — Меня поразило, что они ничем не отличаются от наших, если не считать комбинезонов цвета хаки. Они всегда прибывают к нам голодными как волки, после одного или двух дней блуждания по ничейной земле. Но мы тут с триумфом подчеркиваем: вот, дескать, фашистские войска умирают с голоду. Я смотрел, как кормили одного из дезертиров в крестьянском доме. Зрелище было, скорее, печальным. Мне показалось, он еще в чем-то верит в то, что мы кровожадные «красные», которые расстреляют его, как только он поест, — Оруэлл потушил сигарету. — Да, многие совсем не понимают, что творится. Пропаганда и там тут. Со всех сторон, — Давид замолчал. — На этой войне все может случиться. — Что ж, будем надеяться, что все наши попытки и этот поход не окажется бессмысленным. Пока же я не совсем понимаю, что происходит. — Я уже второй год не понимаю этого, — Давид пожал руками. — Мы могли бы этого всего избежать, но теперь приходится принимать судьбу. Дорога вилась среди желтых неплодородных полей, все приближались к фронту, к бомбам, пулеметам и грязи. Кто помнил Великую войну, то знал, что такое война, и какой она бывает переменчивой. Это не относилось к испанцам, ту войну они предпочли обойти мимо, но иностранцы помнили это слишком хорошо, те, кто родился позже, тот вряд ли бы сказал, что именно такое война. Да, в Испании была война — Риффская. И она была тяжелой во всех смыслах, но многие так и не ушли на нее, решив, что не созданы для этого. Но сейчас ни одна сторона, ни другая не позволяла отсиживаться в стороне. Война у многих связывалась со свистом пуль, градом стальных осколков, но прежде всего она означала грязь, вши, голод и холод. Как ни странно, но холода люди боялся больше, чем врага, а потом уж все страшились боя, в некоторых районах Испании запросто мог накрыть непривычный прохладный климат. Мысль о холоде преследовала Давида во время всего короткого отпуска в Барселоне. Порой он не спал по ночам, думая о холоде в окопах, о долгих часах на карауле, с винтовкой, покрытой легким инеем, о ледяной грязи, попадающей в башмаки. Но он брал волю в кулак и продолжал исполнять приказы и раздавать их другим. — Теперь я не хочу видеть эту войну, — сказал спустя несколько дней писатель. — Она ужасная, бессмысленная и совсем непонятная. — Вы просто не туда попали и оказались в ее самый ужасный период. Еще несколько месяцев назад мы пытались остановить захват Мадрида. А сейчас у каждого отряда свои задачи. Наша разведка не допустить врага к Барселоне. — Чем же она вам так важно? — вклинился в их разговор француз Леон. — Тем, что если падет Барселона, то и Мадриду уже не выстоять. Исторически так сложилось, что Каталония всегда была таким непростым регионом. Никогда ее просто так не взять, и как ни старайся, это сложно само по себе, — Давид закурил. — Вот и вы здесь для того, чтобы создать численность, а потом… Война будет и до нас она тоже доберется. — Она уже совсем рядом, — Оруэлл посмотрел вперед туда, где сливался горизонт с землей. — Уже веет смрадом, порохом и смертью. В тот день отряд впервые столкнулся с фашистами. Из своего окопа вылез капитан, командир позиции Левинский, которого все, впрочем, звали Бенжамен. Это был польский еврей, говоривший по-французски как француз, молодой человек лет двадцати пяти, невысокого роста, с черными жесткими волосами и живыми светлыми глазами. — Хватит лясы точить! — крикнул Бенжамен. Высоко над всеми свистнуло несколько случайных пуль. Здесь было отрыто около тридцати или сорока окопчиков, напоминавших крысиные норы. Где-то впереди время от времени бухали винтовочные выстрелы и прокатывались эхом по каменистым холмам. Пару человек едва успели скинуть рюкзаки и вылезти из окопа, как раздался новый выстрел, и один из солдат отскочил от бруствера, кровь стала заливать ему лицо. Он выстрелил из винтовки и каким-то образом умудрился взорвать затвор; осколки разорвавшейся гильзы в клочья порвали ему кожу на голове. Это был первый раненый и ранил он себя сам. Давид не отходил от него, и все снова поражались его самоотверженности. Он был готов на многое ради других, конечно, предпочитая жертвовать пайком, сном или же силами. Но вызывало только восхищение, не было мыслей — «Вот же идиот какой». По ночам и в туманные дни в долину, лежащую между республиканцами и фашистами, уходили патрули. Наряды эти никто не любил — слишком холодно, да и заблудиться недолго, но Давид вызывался чаще всего, коррида научила его не боятся и не терять в пространстве, но не все были согласны с этим. В огромных ущельях не было ни дорог, ни тропинок. Нужно было каждый раз запоминать приметы, чтобы найти дорогу обратно. По прямой линии фашистские окопы находились почти рядом, но чтобы добраться до них, нужно было пройти больше двух километров. Еще лучше были вылазки в туманные дни. Туман часто держался весь день. Обычно он покрывал только вершины, а в долинах было светло. Приближаясь к фашистским позициям, следовало ползти медленно, как улитка, передвигаться бесшумно было непросто по склонам холмов, не ломая кустов и не роняя камней. В эту последнюю ночь — перед тем как Давид отправился домой — фашисты сделали неудачную попытку атаковать отряд. Вдруг над головами зачастил град и кто-то, просунувшись в окопе закричал: «Атакуют!». Давид схватил винтовку и кинулся на свой пост, находившийся на вершине. Не видно было ничего вокруг. Их поливали огнем, должно быть, пять пулеметов, глухо рвались гранаты. В бой какой-то фашистский патруль. Над головой просвистело несколько снарядов, упавших далеко от всех, да к тому же не разорвавшихся, как это случалось часто. На мгновение Давид не на шутку испугался, когда в тылу вдруг заговорил еще один пулемет. Пулемет оказался своим, а потом его заело. Оставалось стоять и ждать, когда в тебя попадут. Испанские пулеметчики часто пренебрегали прикрытием, более того, они умышленно подставляют себя под пули, что послужило предметом для злобных шуток со стороны иностранцев. Прошел час или два, и огонь стал затихать, а потом совсем умолк. Фашисты выдвинули на ничейную землю несколько пулеметов, но держались на безопасной дистанции и не сделали попытки штурмовать республиканцев. По сути дела, они не атаковали, а просто транжирили патроны и весело шумели, празднуя падение Малаги, как потом все узнали. Когда фашисты известили о падении Малаги, многие решили, что это ложь, но на другой день пришли более достоверные слухи, а потом появилось и официальное сообщение. И это была печальная правда. После Давид и Оруэлл расстались. Писатель еще дальше воевал на арагонском фронте, а Давид оказался в стране Басков, где были самые тяжелые бои. Казалось, что несмотря на все тяжкое положение вещей, победа на стороне света, но судьба решалась совсем в других местах. Параллельно с кампанией в Басконии, Франко укреплял свою единоличную власть на подвластной территории при активном содействии своего шурина, виднейшего националистического политика Рамона Серрано Суньера [3]. Франко обнародовал Декрет об унификации — на основе Фаланги и ряда монархических групп создавалась новая, единственно легальная на подконтрольной националистам территории страны партия с длинным и запутанным названием: «Испанская фаланга традиционалистов и хунт национал-синдикалистского наступления». Главой становился лично Франко. Выразившие недовольство этим событием фалангисты, в том числе и бывший глава Фаланги Мануэль Эдилья [4], были в течение нескольких дней арестованы и приговорены к смертной казни, вскоре замененной на сравнительно небольшие сроки лишения свободы. Франко начал наводить свои порядки, а тем временем в Барселоне разыгрывалась другая драма. Помните, я говорил о картине матери. Так вот именно после того ужаса, что пережила Барселона, она в короткие сроки изобразила весь ужас войны.