За атласной лентой

— Расскажите мне, — медленно проговорил Гэвин и, повинуясь жесту Эндрюса, опустился на стул. — Расскажите мне всё, что знали о Роберте Паркере от отца. Эндрюс немного помолчал. Потом фыркнул. Почесал подбородок. — Они были старыми приятелями, — тихо начал он. — Дружили… чёрт, я не знаю сколько, но Паркер точно присутствовал на свадьбе отца. Кажется, они были дружны ещё со школы или что-то вроде того. Отец часто упоминал его в разговорах. Часто говорил о своём славном друге. Если Гэвин за что и был благодарен своей многолетней службе, так это за привычку всюду таскать с собой диктофон. И включать его, незаметно, пока собеседник отвлечён и ушёл в себя. Работало безотказно. И — беззвучно. Свет. Камера. Мотор. — И теперь вы подозреваете этого славного друга в убийстве? — едко уточнил Гэвин. Эндрюс мрачно глянул на него, и Гэвину вдруг пришло на ум сравнение с вороном: темноволосый и белокожий, весь в чёрном, с резким абрисом носа, Эндрюс был похож на нахохлившуюся птицу. Опасную, злую птицу, напомнил себе Гэвин. Стоило держаться настороже. — Я не знаю, кто ещё мог желать отцу смерти, — сухо сказал Эндрюс. — Он был хорошим, добрым человеком. Кроме того, он почти ни с кем не общался, кроме проклятого Паркера, они ведь жили рядом. И раз вы потратили столько времени на то, чтобы устроить мне фотосессию, — он иронично дёрнул уголком рта, и у Гэвина лицо вспыхнуло, — значит, вам рассказали о моём визите к нему. Кроме того, это значит также, что от него самого вы не получили никакой мало-мальски пристойной и достоверной информации. Что он рассказал вам, детектив? Я могу называть вас Гэвином? Гэвин поперхнулся воздухом — последний вопрос внезапно и сильно выбил его из колеи. — Не стоит, — хрипло сказал он и зачем-то потёр горло, будто ощутил пальцы Ричарда, сжимающиеся под его кадыком. — Это… вызывает у меня не самые приятные ассоциации. Эндрюс скупо улыбнулся. Так, будто всё знал и про Гэвина, и про эти его ассоциации, после которых дрожали пальцы и подгибались ноги. — Как скажете, — отозвался он. — Так что Паркер вам сказал? Гэвин с тоской подумал о том, что версия насчёт ОПГ стремительно обламывается. Потом с ещё большей — о том, что всё это время потенциальный убийца был у него под носом, а Гэвин них-ре-на не сделал. Потом — с ноткой рационализма — о том, что, вероятно, один человек не сумел бы подстроить столько фиктивных, фальшивых убийств… Он поморщился и заговорил. — Это… смелое заявление, — тихо сказал Эндрюс, когда Гэвин закончил. — Смелое — и глупое. Для человека, который действовал один… С чего ты взял, что он действовал один, подумал вдруг Гэвин, с чего ты взял, что ему удалось бы провернуть всё это без помощника, без сообщника, без кого-то, кто помог бы разобраться с последствиями. Наверное, что-то такое отразилось на его лице, потому что Эндрюс взглянул на него обеспокоенно. Гэвин улыбнулся. — Значит, вы считаете версию о некоей преступной группировке бредом? — уточнил он. Эндрюс помолчал. Потом пожал плечами. Неуверенно ответил: — Быть может, она и есть. Но я сомневаюсь в том, что мой отец мог быть связан с преступниками. Простите, детектив, это что-то из серии фантастики. Я хорошо знал его и могу поручиться за это. — Большая часть родственников подозреваемых в преступлениях говорит то же самое, — колко сказал Гэвин. И оскалился. По лицу Эндрюса пробежала какая-то тень — неудовольствие или, быть может, даже ярость, но, к его чести, он быстро взял себя в руки, дежурно улыбнулся и отозвался: — Уверен, так и есть. Однако мой отец был тихим и спокойным человеком, ему не из-за чего было связываться с преступностью. — А Роберту Паркеру? По-вашему, он не мог быть частью группировки? — тут же встрял Гэвин. Эндрюс передёрнул плечами. — Вам, вероятно, известно, что у Паркера большие проблемы с психикой, — мрачно заметил он. — От таких людей можно ожидать чего угодно, и всё же чаще всего это психопаты-одиночки. — Значит, вы считаете Роберта Паркера психопатом. Различить гримасу, исказившую на мгновение лицо Эндрюса, Гэвин не сумел — тот слишком быстро взял себя в руки. И усмехнулся: — Да. Да, я считаю, что у старика поехала крыша, и он решил убить своего лучшего друга. Да, я считаю, что он психопат, и там, где он сейчас находится, ему самое место. Лучше была бы, быть может, только тюрьма. — О чём вы с ним говорили? Повисло молчание. Долгие несколько секунд Эндрюс ничего не отвечал, но Гэвин не торопил его — смотрел, испытующе и изучающе, на эти резкие птичьи черты, на хмурую складку у него на лбу, на то, как он сидит на кровати, неловкий и прямой, как палка, до ужаса напоминающий этим — господибожеправый — андроида, не до конца освоившегося с дурацкими людскими привычками вроде манеры сутулиться или подаваться вперёд, когда сидишь. Идиотская мысль была. И — болезненная. — Я хотел узнать, — медленно сказал Эндрюс, — хотел узнать у него, знает ли он что-нибудь об обстоятельствах смерти отца. Быть может, отцу поступали какие-то угрозы, быть может, ему казалось, что за ним следят, быть может… я хотел выяснить. Кому, как не Паркеру, было об этом знать? Но он заверил меня в том, что всё было в порядке. В том, что отца ничто не тревожило. В том, что у отца не было никаких проблем. Но знаете, детектив… Лицо у него сделалось странное — на грани ярости и боли. — Знаете, — повторил Эндрюс злым шёпотом, — то, что отца убили спустя пару дней после того, как Паркер вернул ему какой-то странный старый долг… то, что Паркера почти сразу же сплавили в эту клинику для стариков, у которых едет крыша… я не верю в такие совпадения. Я тоже, подумал Гэвин, я тоже не верю в совпадения, мистер Эндрюс. И растянул губы в вежливой улыбке, уточняя: — Никаких подробностей о долге вы не узнали? Эндрюс скривился и покачал головой. — Старик заверил меня, что это всего лишь старый карточный долг, — сухо сказал он. — Просто долг. Но мой отец никогда не был азартным игроком. — Быть может, вы знали его не так хорошо, как вам кажется. Вдруг он рассказывал вам не всё, не считал нужным посвящать вас во все стороны своей жизни? — спросил Гэвин. Эндрюс вскинулся, глянул исподлобья, так жутко, что Гэвину на мгновение почудилось — сейчас кинется, набросится на него. Гэвин буквально видел вздувающиеся на чужих висках вены, играющие желваки, сжавшиеся в кулаки руки. Это было хорошо. В конце концов, люди, выведенные из себя, всегда говорят только правду. — Отец любил меня, — отчеканил Эндрюс, выпрямив спину, и что-то горькое мелькнуло в его глазах и изгибе рта. — А я любил его. У нас не было секретов друг от друга. Никогда. Не удивлюсь, если в конечном итоге окажется, что у твоего папочки было охуительно много секретов от тебя, подумал Гэвин с ноткой раздражения. И, мотнув головой, выдохнул: — Я хотел бы, если вы не против, пообщаться с вашей матерью. Губы Эндрюса дрогнули. Если бы это был другой человек, кто угодно другой, Гэвин решил бы, что это сдерживаемое рыдание. Но Эндрюс улыбнулся. И хрипло сказал: — Боюсь, это невозможно, детектив. — Почему? — Моя мать мертва. Повисло тягостное молчание. Гэвин не знал, что теперь сказать, а Эндрюс не торопился помогать ему. Нужно было что-то с этим делать. И Гэвин уже открыл рот, чтобы извиниться, но Эндрюс махнул рукой и произнёс: — Я знаю, что вы скажете. Вы будете извиняться. Не стоит. Вы ведь не знали, детектив. — Как это случилось? — спросил Гэвин, прикусив внутреннюю сторону щеки. Эндрюс пожал плечами. — Утечка газа, — сказал он так сухо и просто, словно в этом факте не было ничего такого. И прикрыл глаза. — Это случилось незадолго до смерти отца. Если бы мать была жива, она назвала бы это связью родственных душ. Гэвин медленно покачал головой. Потом хрипло уточнил: — И её нашли?.. Лицо Эндрюса окаменело. Спустя несколько секунд он с явным усилием отозвался: — Да. Её нашёл я. Дурацкая случайность — я тогда ночевал у неё, а наутро собирался на работу. Мы не должны были видеться ещё неделю, но я забыл у неё телефон, когда уезжал, и пришлось возвращаться. — Мне жаль, — тихо сказал Гэвин. Эндрюс резко передёрнул плечами. — Пустое, — сказал он очень сухо и холодно. — Но спасибо. Что ещё можно было тут сказать? Если бы здесь был Ричард или Кеннет, кто-то из них, совершенно любой, уж он-то сумел бы найти правильные слова поддержки и сочувствия. Грёбаная программа социальной адаптации отлично работала на людях, которые нуждались в утешении, а Гэвин утешать не умел. Гэвин и жалеть-то… Он вздохнул. И неловко отвёл глаза, почему-то сразу же наткнувшись взглядом на дальнюю от него стену, обклеенную рисунками. — Моё детское творчество, — фыркнул Эндрюс, заметив, куда он смотрит. — Отец был на редкость сентиментальным человеком и любителем таких штук. Гэвин глубокомысленно угукнул. Ему всё ещё было неловко. Рисунки о чём-то напоминали ему, о чём-то важном, но… — Я хотел бы помочь вам, — негромко сказал Эндрюс, вырвав его из размышлений. Гэвин растерянно вскинул брови, и тот тонко улыбнулся, передёрнул плечами: — Я имею в виду, с расследованием. — Мы не имеем права привлекать сторонних лиц, — с сомнением отозвался Гэвин. Эндрюс тряхнул тёмными волосами, будто раздражённая лошадь, открыл было рот — наверняка собираясь сказать что-нибудь про то, что полиции, которая так долго возилась с этим делом, стоило бы принимать помощь от любого желающего, — но дверь вдруг скрипнула, и в проёме показалась перепуганная маленькая Эмили. На небольшом круглом лице её глаза казались огромными. — Детектив Рид, там к вам пришли, — пробормотала она растерянно, комично округлив губы буквой «о». Гэвин чертыхнулся. Потом обречённо спросил: — Пластмассовый хрен с постной рожей, да? Кто бы сомневался, Кеннет. Но Эмили взглянула на него со странным выражением испуганного беспокойства и, обняв себя за плечи, нервно отозвалась: — Если честно, там таких двое.