За атласной лентой

— Рид? — У Фаулера сделалось такое удивлённое лицо, будто он узрел ёбаного Папу Римского. Впрочем, наверное, Гэвин просто выглядел немного безумным — сердце у него колотилось где-то в горле. Он, блядь, так долго решался на это. А теперь замялся, застыл растерянно на пороге. Малодушно захотелось уйти. В конце-то концов, когда Ричард хотел поговорить с ним, Гэвин сам послал его на хер — а теперь? Не то чтобы он жалел о своём поспешном отказе… (Вообще-то жалел, ещё как.) Но всё же ему хотелось знать. Ему хотелось знать хотя бы что-то. Хоть что-нибудь. Гэвин соскрёб в кулак остатки решительности и торопливо приблизился к столу Джеффри. Подался вперёд, опершись обеими ладонями на гладкую столешницу, взглянул на Фаулера — взгляд у того был откровенно охуевший, словно он задавался вопросом, что за херню Гэвин творит. Ты и не представляешь, Джефф, подумал он с болезненным оскалом, ты и не представляешь себе. — Что сказал Ричард? — спросил Гэвин, и брови Фаулера взлетели вверх. — Рид, ты охренел? — спросил Фаулер пугающе спокойным тоном. — Ты вломился в мой кабинет без приглашения и… — Что сказал Ричард? — повторил Гэвин, перебив его. Зло скривил губы. — Я знаю, что он собрался увольняться. Я не понимаю только, какого хера он решил наведаться с этим к тебе. Ты ведь не его начальник, Джефф. Тогда зачем? Фаулер медленно поднялся и выпрямился. Теперь он превосходил Гэвина ростом — мрачный и серьёзный. Гэвин невольно отступил на шаг. — Ты забываешься, — процедил Фаулер, и его глаза предупреждающе сверкнули. — Я закрою глаза на тотальное нарушение субординации. На этот раз. Но я не потерплю подобных выходок впредь, Рид. — Но… — Зачем бы RK900 ни пришёл ко мне, — продолжил Фаулер, словно и не заметил, что Гэвин что-то сказал, — это наше с ним личное дело. Не припоминаю, чтобы давал тебе повод считать, что ты можешь вламываться в мой кабинет, когда тебе вздумается, с воплями и расспросами. А теперь. Пошёл. Вон. Гэвин сжал зубы и кулаки, открыл было рот, но Джеффри вскинул ладонь вверх — предупреждающий жест, означавший, что ещё немного, и Гэвину Риду настанет пиздец. Чёрт возьми, будто это было какой-то охуительной тайной — то, о чём говорил с ним сраный Ричард! — Да пошло оно всё, — пробормотал Гэвин себе под нос и, развернувшись, зашагал к двери. Уже когда он накрыл пальцами ручку, в спину ему донеслось: — Научись принимать чужие решения, не задавая лишних вопросов и не выставляя на всеобщее обозрение своё ценное мнение по этому поводу, Гэвин. Гэвин скрипнул зубами. И зло прохрипел: — Непременно. Он позволил себе последнюю вольность — хлопнуть на прощание дверью. Отдел взглянул на него с любопытством — Гэвин продемонстрировал им, им всем, оттопыренный средний палец и двинулся к своему месту. Упал на стул, с силой растёр лицо ладонями. И едва не подскочил от неожиданности, когда совсем рядом раздалось тихое: — У вас проблемы? — Что? — Гэвин отнял руки от лица и непонимающе уставился на Кеннета. На ёбаного Кеннета, ну конечно, кто ещё это мог быть! Он скривился. Сжал зубы. Прорычал: — Хоть ты-то отъебись, жестянка. Наверное, это было несправедливо — Кеннет же ничего ему не сделал, не его вина, что сраный Ричард и трижды злоебучий Фаулер оставили его, Гэвина-мать-его-Рида, с носом. — Вы злитесь, детектив, — сказал Кеннет мягко; Гэвин только теперь обратил внимание на то, что Девятка выдерживал дистанцию: чтобы дотронуться до него сейчас, Гэвину пришлось бы протянуть руку, и этот порыв был бы очевиден. (Мать твою, хватит об этом думать!) — Спасибо за сеанс психоанализа, пластмассовый Фрейд, — выплюнул Рид. Диод на виске Кеннета тревожно мигнул жёлтым, он открыл рот, но Гэвин заговорил раньше, чем Кеннет успел бы начать читать ему лекцию про дедулю Зигмунда: — Ричард увольняется. Не знаю, в курсе ты или нет. И я нихуя не знаю причин. Надеялся выяснить хоть что-то у Фаулера, но он послал меня. Если Ричард решил свалить из-за того, что мы… Он осёкся. Взглянул на Кеннета виновато и с вызовом, потому что не знал, что сейчас чувствует: стыд или ярость. — Думаете, он уходит из-за вашего разрыва? — спросил Кеннет чудовищно спокойным голосом, и за одно это спокойствие Гэвину захотелось врезать прямиком по этому смазливому пластиковому ебалу. — Это неразумно. — Неразумно?! — взвился Гэвин сразу же. — Я, блядь, вообще его не понимаю! Он… — Он вправе принимать решения самостоятельно, не ставя вас в известность, детектив, — сказал Кеннет, наверное, даже не подозревая, что повторяет мысль Фаулера. Гэвину этого хватило. (чтобывозненавидетьвасвсехсамостоятельныевыублюдки) — Отлично! — прорычал он, вскакивая на ноги. — Давай, тоже расскажи мне, какой я ёбаный эгоист, пытающийся контролировать чужую жизнь! Я просто хочу знать, Кеннет, я, блядь, хочу быть уверенным в том, что это не моя вина! Ричард может катиться на хуй, если хочет, но не за счёт моей ёбаной совести! Достаточно и того, что я, очевидно, слишком долго принимал за что-то большее обычный перепи… Кеннет вдруг схватил его за запястье, сжал — больно, резко, Гэвин разом осёкся, осознав вдруг, что последние слова практически орал и что ляпнул много, много лишнего; лицо у Кеннета было бесстрастное; диод бешено переливался жёлто-красным; его пальцы вплавились в кожу Гэвина до синяков, и он очень тихо проговорил: — Вам нужно успокоиться. Немедленно. Давайте я отведу ва… — Пошёл на хер, — прохрипел Гэвин и вырвал руку из этой безжалостной хватки. Потёр запястье, обвёл ненавидящим взглядом глазеющих на него коллег и, больше всего на свете желая провалиться сквозь землю, рявкнул: — На что уставились?! Работайте, блядь! А ты… Кеннету достался злобный взгляд — Гэвин знал, незаслуженный и несправедливый. Но раньше, чем он успел бы подумать об этом, он выплюнул: — Держись от меня подальше со всеми своими сраными советами. А потом он схватил лежавшую на столе куртку и унёсся прочь, хоть рабочий день ещё и не был завершён — Гэвину было насрать. Всё, чего ему хотелось, — сбежать, сбежать поскорее, глотнуть свежего воздуха. На улице он остановился. Замер, жадно дыша, по-прежнему сжимая в пальцах куртку, которую так и не надел. Ничего. Прохлада немного отрезвила, Гэвин встряхнул волосами, судорожно облапил задние карманы джинсов, выискивая пачку сигарет и зажигалку, прикурил, затянулся, едва не закашлявшись. И медленно прикрыл глаза. Господиблядь, что он только что натворил. Осознание накрыло его с головой. Гэвин застыл, зажмурился, прокручивая в голове произошедшее. Его вопль, который наверняка слышала добрая половина коллег. Ёбаных коллег, которые способны были читать между строк и делать выводы. Которые теперь… Он зажмурился. Блядь. Блядь. Блядь. Что с этим делать? Что, мать вашу, вообще можно с таким сделать? И Кеннет… Ёбаный Кеннет, ну зачем, зачем ты полез со своим участием, тебе стоило бы завалить ебало, а не… Так. Хватит. Кеннет не был ни в чём виноват — в этом Гэвин скрепя сердце признался самому себе. А теперь, вероятно… Наверное, он обиделся. Во рту стало кисло, а на сердце — тревожно. Гэвин подумал о том, чтобы вернуться, но одна мысль об этом была невыносима и разозлила его ещё больше — нахуй. Он поговорит с Кеннетом потом. Позже. Когда не будет чувствовать всего… этого. Он вышвырнул недокуренную сигарету тлеть на асфальт и торопливо зашагал прочь — к чёрту, к чёрту, к чёрту. К чёрту это всё, к чёрту Ричарда, к чёрту Фаулера, к чёрту ёбаный Департамент. И тебя, Кеннет, и тебя тоже к чёрту.

***

Выглядел Эндрюс цветущим — ни следа болезни. Гэвин — всклокоченный, всё ещё злой, с красными глазами и искусанными губами — вот кто из них выглядел по-настоящему больным. На голову, блядь. — Гэвин! — Эндрюс тонко улыбнулся и протянул ему руку. — Рад вас видеть. — Да, я… тоже, — через силу выдавил он из себя, пожимая эти холёные тонкие пальцы. Взгляд Эндрюса переместился с его лица ниже, на запястье, и Гэвин отдёрнул руку сразу же, натягивая рукав толстовки ниже. Эндрюс тактично не стал задавать вопросов. Хороший всё-таки мужик, даже жаль было бы, если бы он оказался убийцей. Гэвин подумал об этом с ироничной ухмылкой. И, сумев замаскировать её под улыбку, предложил: — Пройдёмся? — Разумеется. — Светлые глаза Эндрюса сверкнули. — В такую хорошую погоду прогулка не повредит. И они медленно двинулись по улице. Здесь было совсем безлюдно; место встречи на этот раз выбирал Эндрюс, и Гэвин опасливо подумал о том, что, может быть, сукин сын намеренно выбрал такой район: романтично же, мать его. Самое оно для свиданий. (Или убийств.) Он поёжился. Мысль была абсурдной. Будто уловив его смятение, Эндрюс свернул в небольшой уютный парк и уже здесь мягко поинтересовался: — Как продвигается расследование? Вы сказали, у вас есть новости — я заинтригован. Неужели в этом деле не всё так просто? И об этом меня спрашиваешь ты, сукин ты сын, подумал Гэвин с каким-то даже восхищением. Потом ухмыльнулся. И, оглядевшись на всякий случай по сторонам, хотя здесь не было никого, кроме них, ветра и редких прохожих, сказал: — Да. Кое-что случилось, Уилл, — это имя всё ещё давалось ему с трудом. — Присядем? — Эндрюс указал на одинокую скамью, и они опустились на неё. Гэвин помолчал пару минут, но потом всё же сказал, почти поразившись тому, насколько спокойно прозвучал его голос: — Дело в том, что наш убийца, Роберт Паркер… — Да? — спросил Эндрюс с внезапной живой жадностью, насторожившей и почти напугавшей Гэвина. Гэвин зябко передёрнул плечами. Невесело усмехнулся. И полушутливо произнёс: — Должно быть, в камере плохо кормили. В общем, он… покончил с собой, — заминка вышла совсем небольшой. Гэвин помолчал пару секунд, ожидая реакции, но Эндрюс смотрел на него молча. Спокойно. (Почему, мать твою, ты так спокоен, когда я говорю тебе о смерти?) — Он повесился, — добавил Гэвин зачем-то, чтобы прервать затянувшееся молчание. И закусил губу. — Дело ещё не закрыто официально — мне дали немного времени на последнюю попытку расследовать его. — Не закрыто? — переспросил Эндрюс растерянно. С таким выражением лица он казался моложе, совсем юным. — Но ведь убийцу нашли. И даже факт его… смерти этого не отменяет. — Я не думаю, что это был Роберт Паркер, — ляпнул Гэвин и тут же замер: блядь, это было лишним. Пару мгновений он с ужасом и раскаянием ждал, что Эндрюс изменится в лице, но тот только покачал головой: — Гэвин, я… поймите меня правильно. Я любил отца, для меня его смерть стала трагедией, и я искренне рад, что за её расследование взялся кто-то вроде вас. Но сейчас мне кажется, что вы зашли слишком далеко и что вам пора остановиться. (Слишком далеко или слишком близко к тебе?) Уильям казался искренне обеспокоенным. Гэвин в тысячный раз задался вопросом, не убийца ли он, но не нашёл в чужом взгляде ничего, кроме тревоги. Господи, может быть, Эндрюс был прав. Может быть, Гэвин и правда увлёкся. Но ведь были улики, был этот… диктофон. Он вдруг замер. Поднял голову. И спросил: — А ваша сестра, она общалась с Паркером? — Эмили? — удивлённо переспросил Уильям. Черты его лица вдруг стали жёсткими. — Гэвин, вы же не хотите сказать мне, что подозреваете мою сестру? Чёрт побери, это было бы безумием даже для вас! — Простите, — торопливо ответил Гэвин, почувствовав себя глупо и неловко. И вновь воцарилось молчание. Эта встреча была какой-то неправильной, какой-то… — Уилл, — медленно начал он, пытаясь что-то исправить, — простите. Мне правда жаль. Мне не стоило приезжать сюда взвинченным. Я начинаю подозревать всех и вся. Это дело чудовищно меня достало. Эндрюс взглянул на него иначе. И вдруг накрыл его руку своей — Гэвин дёрнулся. — Всё в порядке, — мягко проурчал Эндрюс. — Я понимаю. У всех бывают плохие дни и плохие мысли. Что случилось? — Да так. Поссорился со своими… с напарником, — пробормотал Гэвин, дёрнув плечом. — Ничего такого. Обычное недопонимание. Эндрюс сделал вид, что не заметил оговорки. Или и правда пропустил её мимо ушей — он смотрел на Гэвина, внимательно, изучающе, это могло бы даже польстить. А потом он поднялся на ноги, взглянул на Гэвина почти весело и вместе с тем с оттенком какой-то решительности, как если бы долго сомневался, но наконец сделал какой-то выбор. Приглашающе взмахнул рукой: — Пойдёмте. Я покажу вам один уголок в этом парке. Уверен, вы в него влюбитесь. — Вы часто здесь бываете? — спросил Гэвин, вставая тоже. Эндрюс тонко улыбнулся. — Да, часто. Я знаю здесь каждое дерево, каждую дорожку. Здесь всегда так… тихо, спокойно, малолюдно. Никаких кричащих детей и шумных компаний. Только свежий воздух, шелест листьев и спокойствие. — Да вы романтик, — заметил Гэвин со смешком. Эндрюс пожал плечами. Они шли по какой-то извилистой тропке, неторопливо и тихо, и ни один из них не произнёс больше ни слова. Эндрюс остановился лишь у огромной ивы, ветви которой свисали до самой земли, — и заговорщически прошептал: — Сюда обычно не сворачивают, мало кто знает об этом местечке. Но если поднырнуть под ветви… вот так, да… видите? Они оказались на… Гэвин не знал, как это назвать. Крошечной поляне? Это было что-то такое — тёмное и небольшое. Дерево было и правда огромное, и… — Как вам? — спросил Эндрюс, сжавший на мгновение его плечо. — Если смотреть с дорожки, ни за что не разглядишь, что здесь творится: крона надёжно защищает это место от взгляда извне. Когда я был моложе, я таскал сюда девчонок. Гэвин обернулся — и напоролся на улыбку. — А сейчас? — глупо спросил он. Эндрюс смотрел на его губы. — А сейчас, — мягко прошелестел он, — я привёл сюда вас. Гэвин отшатнулся, пробормотал растерянно и неловко: — Уилл, я не… Но Эндрюс вдруг отступил назад. Повернулся к стволу. Прижался ладонью к коре. И прошептал, как если бы звал его: — Гэвин Рид… — Что вы…  — Должен сказать, я искренне восхищаюсь вами как профессионалом. — Эндрюс резко обернулся. Его глаза лихорадочно блестели. — В нынешнее время такая редкость — встретить служителя закона, который ищет справедливости, а не наград. Знаете, мне очень хотелось бы помочь такому человеку, как вы, с раскрытием этого дела. Он сделал короткий шаг навстречу. Полянка была крошечная, и шагать было не так уж и далеко. Гэвин молча наблюдал за ним, растерянный, не вполне понимая, к чему все эти задушевные монологи, а потом Эндрюс тихо добавил: — Вы мне искренне симпатичны, Гэвин, и при других обстоятельствах мы могли бы стать друзьями. Или чем-то большим, чем просто друзья. — При других обстоятельствах?.. — пробормотал Гэвин, сбитый с толку его речью. Эндрюс сделал ещё один крошечный шажок навстречу ему, встав теперь так близко, что, если бы Гэвин чуть подался вперёд, он ощутил бы чужое дыхание на собственных губах. И эта близость нервировала и пугала. — Да, — Эндрюс усмехнулся только строгим ртом, глаза у него были льдистые и колючие. — Всего этого не произошло бы, если бы вы так стремились раскрыть какое-нибудь другое дело. Ему в живот что-то упёрлось. Гэвин медленно опустил голову и наткнулся взглядом на дуло пистолета. — Какое угодно ещё, — с мягким увещеванием добавил Эндрюс. И улыбнулся.