Санто-Доминго

      После празднования отцовских именин, Энрике никак не мог забыть ночь, проведенную у костра вместе с Сальвадором. Ощущение того, что он все испортил, не покидало его даже ночью. По неизвестной причине, как только он закрывал глаза, то перед внутренним взором тут же появлялся расслабленный доктор, что с мягкой полуулыбкой смотрит на пламя костра, или растрепанный и взмокший, с блестящими от восторга глазами, соскакивающий с Фердинанда. Этот образ был так не похож на обычно холодного и отстраненного испанца, однако Рике казалось, что именного такого Сальвадора он знал всю жизнь.       — Почему тебе надо было все испортить? Почему ты решил, что имеешь право спрашивать его о таком?!       Молодой наследник в очередной раз стукнул себя кулаком по лбу. Поймав удивленный взгляд служанки, он резко опустил руку и, сделав непринужденный вид, зашел в ближайшую комнату.       Чувствуя, как полыхают его уши, Энрике прислонился лбом к прохладной лакированной поверхности двери. Он не понимал, что с ним происходит, почему он постоянно думает о Сальвадоре, почему никак не может найти себе место, почему в каждом встречном он пытается видеть именно его лицо, почему эта дурацкая капля пота, скатывающаяся по смуглой шеи, так запала в его мысли…       Глухой удар, разбитая костяшка, и пятно крови на стене. Удивленно рассматривая свою руку, Рике чувствовал закипающее нетерпение и раздражение на самого себя.       «Нет, так больше продолжаться не может! Мне нужно его увидеть!»       Решительно захлопнув за собой дверь, он направился в кабинет отца. Тот всегда жаловался, что сын проявляет недостаточно интереса к делам плантации. Почему бы не навестить дона Пабло, не узнать, почему так выросла производительность плантации и кого стоит за это поблагодарить.       «И это только потому, что я чувствую себя виноватым. И потому, что я так и не поблагодарил его за то, что он вылечил мою мать. Только поэтому. Ведь так, да?»       Проезжая мимо бесконечных тростниковых полей, Энрике понял, что что-то не так. В это время на плантации должна кипеть работа, а сейчас среди сочных зеленых стеблей не видно ни одной фигуры, что прочищала бы канавы для орошения или обрабатывала тростник. И чем ближе он подъезжал к баракам, тем отчетливее он понимал, почему остановили работы. Всех рабов собирают только тогда, когда кому-то надо преподать урок.       Молодой господин остановил Фердинанда, к которому после ночной прогулки испытывал гораздо большую симпатию, чем ко всем остальным своим скакунам, и уже хотел было повернуть назад, чтобы не видеть зрелище, которое должно развернуться на площадке перед бараками, как внезапный червь беспокойства начал точить его душу. Что, если в ту ночь, когда Сальвадор ощутил ту малую толику свободы благодаря ветру, хлещущему ему в лицо, доктор был настолько опьянен ей, что решился на… Чувствуя, как холодеют руки, а сердце колотится все быстрее, Энрике пришпорил лошадь. В голове стояли кровавые картины того, что могло произойти со свободолюбивым испанцем, а сердце сжималось от одной только мысли. Что, если он уже опоздал?       Сильные ноги Фердинанда за десяток минут донесли Рике, до поселения. Сейчас ему хорошо были видны неровная россыпь бараков, что струпными пятнами повылезали на земле Санто-Доминго, и с каждой минутой все ближе были те ужасы, что он рисовал у себя в голове. С каждой минутой он все сильнее был уверен, что прибудет слишком поздно, а потому все сильнее подгонял Фердинанда. Он остановился лишь тогда, когда бесконечные шеренги обессиленных невольников, выглядевших одинаково, несчастно и оборвано, были видно достаточно хорошо, чтобы Энрике сам мог прочитать выражение страха и бесконечной скорби, читавшееся на каждом из этих лиц. Все они были собраны на площади, в центре которой стоял позорный столб и несколько колодок — необходимые вещи для мучительной показательной казни. Соскочив с коня, чувствуя, как дрожат руки, удерживающие поводья, юноша со страхом и болью пригляделся к человеку, чьи руки были привязаны к высокому деревянному брусу. Молодой темнокожий парень от страха и боли едва держался на ногах. Расширенные от ужаса глаза косились в сторону деревянных колодок, в которых он и должен будет провести последние часы жизни. Черные курчавые волосы, мокрые от пота, липли ко лбу, темные струйки крови, стекающие по располосованной спине, уже окрасили грязно-серые штаны, впитываясь в них как в губку.       Когда тяжелая рука надсмотрщика поднялась в очередной раз, чтобы хлыст опять впился в беззащитную кожу невольника, Энрике зажмурился и сжался, словно это удар предназначался ему, а не извивающемуся у столба рабу.       — Черт возьми, прекратите это! Он же ничего не сделал!       Молодой господин распахнул глаза. Высокая фигура в темной рубашке размашистым шагом пересекала площадь, оставив за спиной шеренгу рабов. Те смотрели ему вслед, словно паства, следящая за каждым движением священника, что не могло укрыться от внимания охраны. Несколько дубинок почти синхронно опустились на спины тех, кому не повезло оказаться ближе к расхаживающим вдоль рядов надсмотрщиков. Оценив ситуацию, начальник охраны, как раз сжимавший кнут, жестом подозвал к себе Сальвадора. Остановившись рядом с ним, доктор сначала окинул взглядом раба, что стоял только из-за того, был за руки подвешен к позорному столбу, и лишь потом отвесил легкий поклон надсмотрщику.       — Дон Тадео, если вы хотели преподать кому-то урок, то уверен, он удался. Но нет никакого смысла в дальнейшей экзекуции. Камо ни в чем не виновен.       — Ты забываешься, доктор. То, что тебе позволено уходить за пределы плантации, не значит, что это можно этим черным свиньям.       Сильный пинок по голени заставил рухнуть на колени и так обессиленного парня. Услышав тихий стон, Сальвадор сжал губы в тонкую линию.       — Камо не пытался сбежать. Вы же сами отобрали его инструменты и перекинули через границу. Знаете ли, дон Тадео, никто не хочет получить двадцать ударов хлыстом за утерю инструментов. Если вам так надо кого-то отходить плеткой, то я могу предоставить вам вчерашний труп.       Надсмотрщик шумно выдохнул, от чего раздулись крылья его мясистого носа, и окинул взглядом шеренгу невольников, что начали перешептываться между собой. Увидев, что еще несколько охранников направляются к нему, Тадео коротко махнул им рукой, призывая оставаться на местах, и, подойдя к ссыльному испанцу, склонился над его ухом.       — Если тебе дорога жизнь, то развернись и уйди. Ты думаешь, что стал таким ценным для своих господ, что теперь неприкасаемый? Ты все еще просто раб, — самодовольная улыбка расплылась на квадратном лице бугая, — ничтожество, которое стоит пару монет.       Сальвадор сделал шаг назад, сложил руки за спину и, насмешливо улыбаясь, поднял голову:       — О, вовсе нет, дон Тадео, я думаю, что я ценен для вас лично, учитывая, сколько денег на мне зарабатываете именно вы.       Руки главы охраны вцепились в ворот темной рубашки. Казалось, еще немного и ноги доктора оторвутся от земли. Тот же все также невозмутимо и открыто вглядывался в лицо плантаторского Цербера, стоящего на страже насилия и жестокости.       — Стоять!       Энрике и сам удивился, услышав свой голос, таким сильным и уверенным он ему показался. Голос того, кто знает о своей власти, голос того, кто готов защищать свое. Юноша широкими шагами направился к позорному столбу игнорируя спешно поставленных на колени рабов и притихнувших охранников.       — Господин…       Надсмотрщик склонился в поклоне, тогда как Сальвадор лишь немного наклонил голову, от чего на губах Рике появилась легкая улыбка. Откашлявшись, все-таки подобные «командирские» нотки были для него непривычны, он продолжил, сердито сдвинув густые брови:       — Я услышал достаточно, дон Тадео. Не думаю, что злоупотребление властью — это достойное поведение для того, кто служит семье Сантьяго де Ньето, не так ли? — Великан, что недавно казался столь грозным, будто бы уменьшился в размере, однако все так же зло поглядывал на доктора. Не давая ему вставить и слова, Энрике продолжил: — Впредь лучше следите за своим поведением. Должен предупредить, что если подобная ситуация возникнет еще раз, то в таком случае, я больше не желаю видеть вас на этой плантации. У вас есть какие-то вопросы?       — Нет, господин.       — Тогда освободите того молодого человека, что пострадал по вашей вине и отправьте работников отдыхать, они и так достаточно потрудились сегодня. И оповестите дона Пабло о моем визите, я зайду к нему чуть позже, чтобы узнать, как продвигаются дела плантации. — И, после небольшой паузы, добавил: — Помимо произвола начальника охраны, конечно же.       Не собираясь более тратить время на разговор с разглядывающим землю под ногами надсмотрщиком, Энрике обратился к Сальвадору:       — Я хотел обсудить пару моментов с тобой.       Однако даже когда Тадео отошел, чтобы отдать приказы, мужчины все так же молчали, наблюдая, как освобождают связанного невольника, что еще не мог поверить в свое счастье. Молодой господин не знал, как начать разговор, а доктор не собирался ему в этом помогать. Погруженный в мучительные думы, он вновь и вновь прокручивал в голове события той ночи и внезапную холодность Сальвадора. Тем неожиданное было то, что невольник, которому помогали идти несколько его товарищей, упал на колени перед стоящим рядом с Энрике доктором и, целуя ему руки, начал бормотать что-то на неизвестном ему наречии.       — Mèsi! Mèsi Don Salvador Ou sove lavi mwen! Se pou bondye ou yo kenbe ou! *       Пока молодой наследник ошарашено наблюдал за открывшейся картиной, Сальвадор быстро выдернул руки.       — One Stop li, Camo. Pi bon mèsi l ', — кивнул он в сторону Энрике, — li te li ki te sove ou.**       Словно не слыша слов испанца, юноша, как заведенный, бормотал благодарности, вновь пытаясь поймать кисти благодетеля.       — Ou te kanpe pou mwen, Don Salvador. Mwen pap janm bliye sa.***       — Pi bon ale rilaks. Mwen pral vini talè konsa. **** — Мягко сжав плечо парня цвета какао-бобов, доктор обратился к невольникам, что поддерживали товарища: — Mennen l 'nan joupa a. Ak wè ke pa gen anyen manyen blesi l 'yo.*****       Аккуратно подхватив пострадавшего под руки, рабы увели его к одному из ближайших бараков, быстро скрывшись в темном проеме, что был там вместо двери. Видимо, чтобы избежать излишней духоты, что губительно действовала не только на господ в их огромных особняках, но и на живой товар.       — А тебя здесь любят, — с улыбкой протянул Энрике, провожая глазами удаляющихся невольников.       — Людям нужно любить хоть кого-то. А они все же люди, несмотря на то, что их таковыми не считают.       Сальвадор коротко поклонился и уже собирался уходить, когда Рике внезапно схватил его за руку.       — Не уходи… — Он еще не сказал того, за чем приехал. Не сказал того, что теперь сутками напролет занимает его мысли.       Удивленный доктор с улыбкой обернулся. Мягко освободив свою руку, он кивнул в сторону. На песке неподалеку одиноко стоял потрепанный медицинский чемоданчик.       — Я никуда не убегу, дон Энрике. Я просто хотел взять свои инструменты.       Юноша залился краской и тут же спрятал руки за спину. Он сам не знал, что заставило его проявить такие чувства. Возможно, недавний испуг, а потом и восхищение ссыльным испанцем, что совершенно глупо выступил против надсмотрщиков. Да и невысказанные мысли все крутились в его голове, не позволяя ни на шаг отставать от доктора.       — Сальвадор, кхм, я хотел извиниться…       — Перестаньте. Это совсем не важно, — прервал его мужчина, подхватывая с земли чемоданчик. — А вот мне бы стоило вас поблагодарить. Вы спасли Камо.       Черная с проседью голова была склонена в поклоне. В почти черных глазах — благодарность. Слишком странно. Настолько, что Рике начал думать, что по пути на плантацию он упал с лошади и ударился головой о торчащий камень. Незаметно он ущипнул себя за руку и оглянулся вокруг. Нет, невольники все так же продолжали расходиться по баракам, надсмотрщики, отошедшие на некоторое расстояние, старательно делали вид, что совершенно не смотрят на господина, солнце нещадно слепило глаза. Все казалось совершенно реальным.       — Похоже, это не сон.       — Я не настолько ужасен, как вы привыкли считать, господин, — хмыкнул Сальвадор, пряча улыбку.       — Я рад, что с тобой все в порядке, — Энрике запнулся, когда доктор на этих словах открыто посмотрел ему в глаза. — А еще я хотел поблагодарить тебя за лечение моей матери. Я не успел сказать тебе в тот раз…       — Я знаю, что донья Грасия прекрасно себя чувствует. По случаю ее выздоровления всем рабам была положена двойная порция похлебки. Неплохое вложение моих усилий, как считаете?       Сальвадор широко улыбнулся. Однако эта улыбка не была похожа на ту, что Энрике видел под звездным небом, когда вспотевший и запыхавшийся мужчина соскакивал с лошади, или когда он, откинувшись на спину, рассматривал бескрайнее черное одеяло, что уютно укутало этот мир. Словно сейчас он хотел сказать и сделать что-то совершенно другое, а не улыбнуться ему в ответ. От этой улыбки Рике почувствовал почти физическую боль. Почему сейчас между ними все не может быть как тогда, той прекрасной ночью, когда он, дурак, умудрился испортить все своим глупым любопытством. Сможет ли он еще раз услышать, как тот тихо смеется, увидеть, как расслабленно он запрокидывает шею, выдыхая в небо дым от дешевой самокрутки?       Чувствуя, как ноет его сердце, Рике шагнул вперед и мягко обхватил ладонями руку доктора.       — Сал, мне правда жаль. Я не знаю, как выразить свои чувства, но я не хочу, чтобы между нами было недопонимание. Я лишь хочу, чтобы ты забыл мою оплошность. Клянусь, никогда больше я не буду задавать вопросы о твоем прошлом, никогда я не…       Раздались редкие хлопки. Рике тут же отдернул руки и начал оглядываться в поисках источника звука. Неподалеку, склонив голову на бок, стоял Алонсо. В бордовом камзоле расшитым золотыми нитками, с белой пеной кружев у горла, со светлыми карими глазами, которые будто подсвечивались изнутри адским пламенем. Казалось, ему не хватало только алых рогов на голове, чтобы повторить образ Дьявола. Его восковая маска растянулась в неком подобии улыбки. Улыбки очень злого человека, который понял, что сейчас он выиграет.       — Как интересно, — растягивая слова, протянул Алонсо. — Какая драма: малыш Рике не знает, как выразить свои чувства. Впрочем, у тебя всегда были проблемы с этим, верно?       Презрительная улыбка, вопросительно поднята единственная оставшаяся на лице левая бровь, самодовольство, что читалось не только во взгляде, но во всей фигуре наглеца. Его тошнило от этого вида. Предчувствуя неприятности, юноша сглотнул и недовольно спросил:       — Что ты здесь делаешь?       — Я пришел за выигрышем. Видишь ли, когда в ночь именин ты сбежал, мой отец все-таки выиграл в карты. Совершенную мелочь, конечно, но тоже приятно.       Подходя ближе, Алонсо разговаривал с другом детства, однако в это время смотрел он ни на своего собеседника, а пристально разглядывал Сальвадора с ног до головы. Тот стоял молча, отплачивая незваному гостю точно таким же испытующим взглядом.       — И что это? — выдавил Энрике, уже зная ответ.       — Всего лишь три раба на мой выбор. — Мужчина извлек из своего бордово-золотого камзола свернутую бумагу и протянул наследнику расписку, в которой на красно-коричневом сургучном пятне была четко выдавлена печать губернатора Санто-Доминго. — Я как раз беседовал с доном Диего, выбирал понравившихся крепких парней. — Алонсо замолчал и с улыбкой склонил голову набок. Потом перевел взгляд на Сальвадора, что стоял с широко расправленными плечами и заложенными за спиной руками. — Только вот я решил немного изменить свой выбор.       Эти слова прозвучали для Энрике не тут, а где-то глубоко в подсознании, с трудом прорываясь сквозь звон в ушах. Казалось, в этот момент почва ушла у него из-под ног. Он с трудом подавил желание тотчас вцепиться в рукав темной домотканой рубашки доктора, чтобы он точно никуда не делся, чтобы его точно никто не смог забрать. Чувствуя, как сердце бешено колотится в его груди, смущая хозяина, Рике пытался сохранять внешнее спокойствие.       — Не думаю, что ты можешь. Ты уже сделал свой выбор и тебе пора на нем остановится. Его ты забрать не можешь!       — Почему же не могу? — Алонсо еще на несколько шагов приблизился к собеседнику. — Не потому ли, что ты так самоотверженно бросился на его защиту, когда он совершенно точно дерзил надсмотрщикам? Не потому ли, что ты минут пять водил ножкой по земле, прежде чем заговорить с ним? Не потому ли, что я чего-то раньше не знал о тебе, малыш Рике?       Короткий стыдливый взгляд в сторону Сальвадора, что стоял с совершенно каменным выражением лица, словно разговор двух мужчин был не о его судьбе, а об урожае риса в далеких азиатских странах. Молясь, чтобы Алонсо не продолжил и дальше выдавать Сальвадору все свои мысли, Энрике поспешил его перебить:       — Что за чушь ты несешь? Я думал, мы взрослые люди, а не дети, что бросаются оскорблениями в пылу драки.       — Именно, малыш Рике, мы — взрослые люди, которые обязаны следовать такой мелочи, как документ, подписанный двумя крупнейшими плантаторами Санто-Доминго, верно? Поэтому я и заберу раба. И, поверь, ему точно не понравится, что когда-то ты одарил его своим вниманием.       Молодой наследник судорожно прокручивая в голове мысли, пытаясь придумать причину, под которой эта сделка была бы недействительной. С надеждой обведя глазами плантацию, он вновь вернулся к расписке, что сжимал в руках. Вперившись ищущим взглядом в буквы, выведенные таким знакомым ему почерком, он раз за разом перечитывал текст, пока внезапное озарение чуть не заставило его подпрыгнуть. Едва сдерживая торжествующую улыбку, поднял глаза.       — Ты не можешь забрать его, потому что в расписке указано, что ты имеешь право взять любых трех рабов из имущества дона Диего Сантьяго де Ньето. — Юноша впечатал бумагу в грудь Алонсо. — В день покупки Сальвадора все документы подписывал я. При необходимости, при следующем посещении поместья Сантьяго де Ньето, я предоставлю все подтверждающие документы, на которых стоит мое имя. Это моя собственность.       Он выплюнул эти слова в парафиновую маску, которая с каждой секундой выглядела все более разочарованной. Дождавшись, пока хищная улыбка окончательно сойдет с его лица, Энрике добавил:       — Если хочешь оспорить это, то мы можем обратиться к господину-губернатору, чтобы он разрешил наш спор. Ах, да! — Юноша картинно ударил себя по лбу. — Он же мой отец.       Алонсо смерил их обоих презрительным взглядом и, добавив, что он обязательно просмотрит все документы, зашагал в противоположном направлении. Довольный собой Энрике с радостью обернулся к Сальвадору, который за все это время не проронил ни слова. Открывшееся зрелище, определенно было неожиданностью для молодого господина, ибо то, что он разглядел в глазах доктора он не видел там еще никогда. Обида? Злость? Нет, вовсе нет. Это было разочарование. Разочарование в нем, Рике, который только что спас его от весьма незавидной судьбы, что готовил для него сынок полковника. Но за что? Чем он мог вызвать ту бурю чувств, что заставляла лицо доктора каменеть, а в глазах разжигала пламя?       — Не изволите ли распять меня на дыбе? — учтиво поинтересовался Сальвадор, как только Алонсо отошел на достаточное расстояние. — А может заморить голодом? Хотя вон там стоят несколько надсмотрщиков, у которых есть замечательные хлысты. Мне принести их?       — Ты чего? — Энрике недоуменно и чуть жалостливо посмотрел на доктора.       Тот тщательно закатывал рукава рубашки, сжав губы в тонкую линию. Однако ярость, плескавшуюся в его глазах, не могло скрыть ни одно педантичное движение. Быстро пройдя несколько шагов и подхватив свой потрепанный чемоданчик с инструментами, он пошел в сторону ближайшего строения.       — Да, вы правы, господин. К чему это, я ведь всего лишь скучный испанский доктор. Может привести детей? Насколько я знаю, тут есть парочка. Можете приказать отрубить им ноги, или что там еще принято делать со своей собственностью? — пожал плечами Сальвадор.       Доктор шагал так быстро, что Энрике было тяжело за ним поспевать. Почти забежав вслед за мужчиной в один из бараков, он остановился от резкого неприятного запаха человеческих тел. Он ловил на себе удивленные и испуганные взгляды невольников, что отдыхали сидя у стен. Окон в строении не было, поэтому мягкая полутьма скрывала лица тех, кто устало коротали тут редкие часы отдыха. Сальвадор же, не теряя ни секунды, присел рядом с молодым темнокожим парнем, что недавно висел у позорного столба, а сейчас тихо постанывал, лежа почти у самого входа.       — Прекрати. Ты же понимаешь, почему я сказал это. — Рике положил руку на плечо в темной рубашке. — Если бы не это, то по спору…       Доктор дернулся, сбрасывая ладонь господина. Его темные загорелые руки выполняли годами заученные движения, протирая спину от крови, которая вовсе не собиралась останавливаться. Полоска золотистого света, что проникала сквозь дверной проем, освещала заострившееся лицо ссыльного испанца. Сейчас оно казалось гораздо жестче, чем обычно: губы, сжаты в тонкую полоску, сведенные к переносице брови и даже нос с легкой горбинкой казался недовольным.       — Дети? Нет, думаю, это слишком скучно, — продолжил Сальвадор, словно не слыша слов юноши. — Может девушки? Развлечетесь с ними, как обычно делает ваш отец. Последуете его примеру?       Энрике пораженно замер. Волны ненависти и гнева накатывали на него, заставляя ладони сжиматься в кулаки, а все тело мелко дрожать от ярости. Перед его глазами стоял образ его милой и любящей матери, заботливо поправляющей отцу рубашку, а потом подхватывающая на руки маленькую Мими, чтобы поцеловать ее в нос, сморщенный от смеха. И он смеет говорить, что его отец, что всегда ставил семью на первое место в своей жизни, что он опорочил ее честь?       — Лжец! — Белый как снег юноша толкнул Сальвадора так, что тот, занятый своей работой, потерял равновесие. И только вовремя подставленные руки не дали ему оказаться на земле.       Один из сидевших мужчин, что наблюдали за этой сценой, дернулся, однако вовремя одумался и сел обратно, боясь навлечь на себя гнев господина.       — Don Salvador, tout bagay byen? ****** — испугано прошептал Камо, едва приподнимая голову.       — Pa entèfere! ******* — резко оборвал его доктор и, отложив инструменты, начал вставать.       Однако Энрике не замечал этого. Глядя на поднимающегося с колен Сальвадора, он едва сдерживался, чтобы не ударить его.       — Ты — подлый лжец! Мой отец никогда бы не стал изменять матери!       — Изменять? — Испанец засмеялся, однако его черные глаза не капли не были веселы. — Ваш отец никогда не изменял донье Грасии. Видите ли, господин, невозможно изменять с вещами, верно?       Его склоненная набок голова, ухмылка тонких обкусанных губ, океаны ненависти в темных глазах.       Последуете его примеру?       Нет, никогда и ни в чем он не будет похож на отца. Не станет зарабатывать на смертях и рабском труде, не будет считать одних выше других, не позволит золоту и власти заглушить его совесть. И выплескивать гнев на рабов он себе никогда не позволит. Он разжал сжатые кулаки и выдохнул. Гул в голове Энрике начал утихать.       — Ты отвратителен.       — Я отвратителен? — Доктор цинично улыбнулся и развел руками, указывая на сидящих в бараке рабов, что со страхом смотрели на разворачивающуюся перед ними сцену. — Посмотрите вокруг, юный господин. Все это принадлежит вам.       Он наклонился и вновь продолжил обрабатывать рану Камо, что вздрагивал от каждого прикосновения, лежа на куче полугнилой соломы. Не отрываясь от работы, Сальвадор продолжал:       — Сегодня это третий человек, которому я делаю перевязку. Следом за ним меня ждут еще четверо. Видите ли, дон Энрике, раны от кнутов надсмотрщиков в бараках заживают почему-то дольше, чем порезанный палец сеньориты Мими.       Сальвадор невесело усмехнулся, закончив с перевязкой, поднялся и продолжил, глядя в темные глаза юноши:       — Неделю назад я пытался спасти девушку, с которой изволили позабавиться господин губернатор со своими гостями. Девушка обезумела от пережитого «веселья» и умоляла меня избавить ее от страданий. Я дал ей выпить отвар аконита. Бедняжка умерла у меня на руках. Месяц назад рабы хотели похоронить ребенка. Может быть вы видели его — шустрый мальчуган со шрамом на губе, он работал на кухне в вашем особняке. Он заболел коклюшем, а лекарств, которыми я располагаю, было недостаточно, чтобы спасти его. Но надсмотрщики не позволили похоронить мальчика. Они вырвали его из рук кухарки, которая относилась к нему как к сыну, и унесли. Думаю, его скормили собакам или свиньям, чтобы мясо не пропадало.       Сальвадор, говорящий со спокойным и беспристрастным лицом, замолк, рассматривая шокированного наследника, но потом снова махнул рукой, показывая на всех присутствующих рабов, и повторил:       — Все эти люди принадлежат вам. А отвратителен все еще я?       Молодой господин сверкнул глазами и гордо поднял голову. За подобные речи любого раба должны были выпороть, привязать к позорному столбу и заморить голодом в назидание остальным. Рука Энрике дрожала, едва сдерживая желание дать пощечину мерзавцу, посмевшему быть настолько дерзким. Единственное, что его останавливало, юноша понимал причину, по которой слова Сальвадора так больно ударили его. Он был уверен, что все, сказанное доктором, абсолютная правда. Что это происходит на земле его семьи. То, что говорил Сальвадор, как он это говорил… Без обвинения или укора. Это простая констатация факта, обыденность, с которой ему приходится сталкиваться каждый день.       Энрике обвел глазами барак. Мужчины внимательно смотрели на замершего хозяина. Они не понимали языка, на котором он говорил с доктором, но чувствовали, что уважаемый дон Сальвадор сказал нечто такое, что не должен был говорить. Рабы с волнением следили за реакцией того, кто может одним словом прервать жизнь человека, которому они были обязаны столь многим.       — Я не в силах ничего изменить. Это не в моей власти, — тихо ответил Энрике.       — Конечно. Мы все сочувствуем вам. Вы, определенно, самый беспомощный человек на этом острове.       Сальвадор сказал это спокойно, но юный плантатор отшатнулся, словно получил по лицу хлесткую пощечину. Пытаясь укрыться от чужих слов, учтивы выплюнутых ему в лицо, Рике виновато прикусил губу и вжал голову в плечи. Не дожидаясь ответа, Сальвадор подхватил свой чемоданчик из иссушенной солнцем телячьей кожи и покинул барак. Оставшись в окружении рабов, Энрике устыдился своей слабости, показанной людям, которые должны беспрекословно выполнять любые его приказы. Резко подняв голову, он оправил полы оливкового бархатного камзола и, не глядя на присутствующих, пошел к выходу. Покинув помещение, он еще долго следил глазами за удаляющейся спиной доктора.