Меч и яблоня

      Азирафель не сразу понял, чем заслужил подобное расположение; он даже был вынужден незаметно щипнуть себя за запястье и проморгаться, но Рай во всём своём неповторимом антураже никуда не исчез, ни на йоту не изменился. Как и тот, кто, руководствуясь недостижимыми ни для кого размышлениями, решил вдруг разделить с ним изрядно затянувшийся обеденный перерыв. — Знаешь, иногда мне кажется, что некоторым из нас безнаказанность слишком сильно давит на голову, — Люцифер впервые за полчаса подал голос, чем полностью убедил Азирафеля в реальности происходящего. Отчасти, ведь такое начало разговора было более чем многообещающим. Многообещающим ничего хорошего. — Простите, я не совсем понимаю, о чём вы? — ангел улыбнулся старшему товарищу, хоть любимца Богини можно было так назвать с огромной натяжкой. Но как-то его надо было называть. — О субординации, дорогой, и только о ней, — Люцифер улыбнулся даже слишком открыто и даже ни капли не снисходительно, и этим с полпинка заслужил полное доверие своего собеседника. Ангелы ведь должны доверять друг другу, иного просто не может быть. — Мне показалось, что Гавриил был незаслуженно груб с тобой сегодня утром. — А-а… Архангел Гавриил, он…       Азирафель хотел бы сказать, что, разумеется, заслужил всю ту выволочку, что был вынужден вытерпеть, и он почти что начал убеждать Люцифера в полной своей виновности, в том, что повёл себя очень не достойно своего чина, подслушивая чужие речи, однако всего за секунду — ту, что он потратил, всматриваясь в такое участливое и обеспокоенное лицо Старшего Брата, — Азирафель вдруг передумал. Зато подумал о другом: об искажённом злобой лице Архангела Гавриила и той ярости, что он обрушил на своего неизвестного соратника. Непозволительной и страшной ярости. — Мне кажется, что деяния Архангела Гавриила… Не совсем входят в сценарий Великого замысла, — Богиня знает, как тяжело было Азирафелю выговорить нечто… настолько серьёзное, но Люцифер должен понять его беспокойство.       И он понял. Люцифер всё для себя понял. — Ты можешь рассказать мне всё, дорогой. И вместе мы поможем Архангелу Гавриилу вернуться на проложенный Господом путь…

***

      С того памятного разговора (и всех последующих) Азирафель и сам многое понял, и сейчас — с высоты, так сказать, своего опыта, — ни за что бы не стал делиться своими подозрениями ни с кем из живущих. И с Люцифером особенно. Нет, конечно, он пал вместе с ним, как пало всё его войско и всё, к чему он так «старательно» шёл, но если кому-то оказалось недостаточно бездны пламени, то Азирафель с радостью предложил бы ему занять и своё место в Восстании — ему-то всего хватило, даже лишнего насыпали. Само собой, он разделил, хоть и не сразу, выдающиеся за всякие рамки взгляды своего лидера, и открыто признал это, за что и лишился только что выданного в его распоряжение Пламенеющего меча, милой и долгожданной должности Стража Восточных Врат, а, оказавшись в мгновение ока задушенным спёртым, наполненном дымом воздухом, вдруг вопросил себя: «А какого, собственно, чёрта?», «Кто меня вообще просил?» и коронное «Это ведь не навсегда, верно?». Но нет, это было именно «навсегда», а точнее до конца времени, отведённого Богиней на существование её мира. Не будет он ловить на себе строгий взгляд Архангела Михаила, которому вечно нужно влезть в чужие дела и эти дела проконтролировать, если не сразу доложить заботливому непосредственному начальнику, который в то давнее время (казалось, что с того дня прошло уже как минимум тысячелетие) если и отступился в сторону падения, но нашёл в себе силы противостоять пагубному обаянию Люцифера и не пасть… А Азирафель пал. — Только попробуй помешать мне, пухлик, — голос Кровли справа даже немного напугал. Надо же, удалось забыть, что в аду всегда нужно держать ухо востро. — А ты не подумал, что сам будешь мне мешать? — в этот момент Азирафель почти был уверен, что подложить змея святым ублюдкам и вернуться — лучшая из его идей. — Конечно не подумал, прости меня, мне никогда бы не пришло в голову, что ты можешь незаметно протиснуть свою задницу мимо сиятельных взоров Стражей, — Кровля снисходительно — вот уж где не к месту его ангельские корни — усмехнулся и, сделав некий неопределённый, но явно уничижительный, жест рукой, исчез в низкой траве, блеснув напоследок чешуёй. — Сам ты пошёл нахрен, червь.