Вольные птицы

Меньше всего Чимин и Юнги ожидали увидеть в своей комнате кучу обслюнявленных простыней, разорванной одежды и бесформенную башенку из носков в центре комнаты. Уставшие, пахнущие расслабленной ночью и повеселевшие, они ввалились в комнату в приподнятом настроении, а увидели это и лохматое чудовище, которое при их появлении завиляло хвостиком и радостно залаяло. — Чщщщ, — зашипел Чимин, испугавшись, что их могут поймать на обмане. — То, что нас услышат, последнее, что должно тебя волновать, — проговорил Юнги, поднимая с пола свой носок и нюхая его. По его голосу непонятно, что он испытывает, но Чимин ожидал немного другого. Он уже мысленно завещание написал и отправил своей тетушке, потому что старший в гневе наверняка страшен и не против вымарать руки в крови одного молодого парня по имени Пак Чимин. Но, фух, пронесло. После ужина Юнги стал более сонным и довольным, вероятно, потому что наелся, у младшего же в желудке кроме зелени и апельсинового сока ничего не было, поэтому живот проснулся, громко урча. Чимин схватился за живот и улыбнулся старшему, который вопросительно посмотрел на него. — Эти звуки точно издаются не этим чудовищем… — начинает Юнги, и лезет в прикроватную тумбочку, доставая оттуда две пачки рамена с бутылкой соджу. Он не планировал распивать алкоголь сегодняшним вечером, просто под руку попалась бутылка. Чимин сразу начал с протестом бурчать что-то о том, что он поправится и будет завтра не в самой лучшей форме для прогулки по городу. Они договорились с ребятами встать в девять часов и осмотреть окрестности, потому что Афины очень интересный и красивый город, а раз уж они здесь, то грех никуда не сходить! Тэхен с Чонгуком даже выразили желание набить парные тату как можно скорее, потому что им уж совсем было невтерпеж заявить нечто похожее на «мое» и не отпускать до конца самой жизни. Чимину не понять их крепкой привязанности и жадности до чужого тела, как до глотка воды в пустыне, как до еды на обитаемом острове, как… Ну вы поняли. — Я за кипятком, — сообщил старший, который ушел прежде, чем Чимин успел возразить в последний раз. Чимин скептически ощупал свой живот, который все еще был, как стиральная доска, и вроде бы причин для беспокойства нет, но он давно не был в спортзале, а если так и продолжит трескать рамен по ночам, то это выйдет для него боком. Последний раз, — думает Чимин, когда вдыхает пар, идущий от заваренной лапши и видит, как Юнги достает рюмки для соджу. Младший хочет спросить откуда, но Юнги сам объясняет, как если бы он владел телепатией. — Хозяйка, которую вы так нагло обманули, добрая женщина, — хмурит брови от того, что слишком много налил в свой стакан. Берет палочки, подхватывает лапшу и заглатывает не дуя, а потом морщиться из-за этого и скулит, прямо как Зефирчик, что расположился на мягкой подушке, которую парням удалось реанимировать. Кофейный столик — очень удобная вещь для принятия вредной пищи. Чимин тоже начинает есть, но действует более аккуратно и терпеливо, вытягивая пухлые губы и дуя, не замечая странного взгляда брюнета, сидящего напротив и опрокинувшего в себя уже рюмки три алкоголя. На четвертой, под писклявые возражения, он наливает и Чимину, который очень не хотел пить сегодня ночью. Когда он пьет — ему хочется курить, когда ему хочется курить — он курит, когда он курит — он убивает себя. Но вот уже две рюмки опрокинуто, а Юнги становится красивее, чем он есть, чашка рамена резко пустеет, и губы жгут острые приправы вперемешку с соджу. Неимоверно! Он кусает нижнюю, и замечает резкий взгляд старшего, более сонный и расслабленный, чем обычно. Брюнет кладет руки на стол и рассматривает их. Они оба молчат, но напряжение буквально висит в воздухе. Юнги пытается налить младшему еще, тот опять протестует, потому что знает, что еще «по чуть-чуть» и начнется жуткая карусель в башке, а сам он начнет делать неведомую херню. Правило №1: Никогда не пей с Юнги, потому что " ты мне брат или как? Пей уже». Правило №2: Не смотри на его губы когда пьян, не проходись даже случайно взглядом по его милым порозовевшим щекам и не думай, что это мило, иначе… (неразборчивые пьяные мысли, от которых жарко). Правило №3: Никогда не подпускай его к себе ближе чем на метр, потому что тогда возможны приступы аритмии и сердечной недостаточности. Ты рискуешь умереть молодым, как Лермонтов. О чем это он думал? Ах да, правило №4: Не смей ни при каких обстоятельствах забывать, что он твой брат. Чимин перечислил все эти правила, составив тем самым маленькое пособие по тому, что не нужно делать его пьяному тельцу и сознанию, когда он в драбадан. Но что вы думаете? Все это летит в большую и глубокую задницу, как только Юнги смотрит так пьяно, с поволокой похоти, а на его подбородке стекает соджу, что так и хочется вылизать теплым, горящим от алкоголя языком. Никто не может сказать, кто был инициатором всего того, что неминуемо должно было произойти, но Юнги был настолько в хлам, что даже не смог составить свое пособие, как это сделал Чимин. Он пьян, ему жарко, подушечки пальцев чешутся, а губы горят, требуя прикосновение к чему-то теплому, пухлому и мягкому. Губы Чимина отлично подойдут. Юнги как сквозь толщу воды находит свои длинные пальцы на губах у Чимина, как бы медленно изучая территорию и заставляя младшего распалиться, рассыпаться, томно выдохнув на подушечку пальца. Чимин не хочет признаваться, но он шепчет, перед тем как прильнуть к губам хена максимально близко и накрыть их своими: — Не останавливайся! А потом в его больном и похотливом сознании всплывают неведомо откуда взявшиеся слова, произнесенные голосом Чонгука: Я надеюсь, что вы подружитесь. Семья как-никак О, да, Чонгук-и. Они подружились, и еще как! Подружились до белых пятен перед глазами, до долгих прикосновений в интимных местах, где после вся кожа сгорает, будто в огне, до поцелуя в губы и тихого стона Чимина, который не понимает, что он творит. А у Юнги в пьяной голове: «Не останавливайся!» с мольбой и отчаянием, что заставляет его подхватить младшего под ягодицы и ворваться горячим языком в горло, на запретную территорию. Чимин сбит с толку, он упирается ладошками в часто вздымающуюся грудь Юнги, облаченную в любимую черную футболку, и пытается остановить, противореча сам себе. Его первый поцелуй с братом, его первый стон с братом, одно дыхание на двоих тоже с братом. И ключевое слово тут, бьющее по мозгам осознанием всей неправильности и дикости, — брат. А в голове это настойчивое чонгуково на репите: Я надеюсь, что вы подружитесь. Семья как-никак Подумаешь, чмокнулись по-семейному, с кем не бывает? Юнги просто облился соджу, а Чимин просто любезно согласился стереть жидкость с подбородка. Языком. Минуты две стирал. Первым отстранился Чимин и сразу отполз подальше, подрагивающими пальцами прокладывая себе путь, потому что «убежать, скрыться, умереть». Настолько стыдно ему еще в жизни не было. И он выбирает вариант под номером три, умирая на своей слюнявой кровати, уткнувшись горящими щеками в подушку и надеясь, что задохнется, не открыв глаза на следующий день.

***

На следующий день даже дыхание дается с трудом, а в голове шум, будто по ней настойчиво бьют тазиком и не собираются прекращать. Вода на тумбочке, до которой еще надо дотянуться, перед глазами. Просто протяни руку и спаси себя от ужасного сушняка во рту и мыслей по типу «никогда больше не буду пить». — Ах ты ж собака такая! — с противным визгом врезается в голову, а потом прилетает подушкой, которая в этом момент кажется стокилограммовой. — Тэхен-а, любимый, успокойся, — и вот это чонгуково «любимый» заставляет поежится и вспомнить, что ночью что-то произошло, а вот что именно — неизвестно. Видимо, настолько трешовое, что чиминов мозг отказался это запоминать. — Я тебя, конечно, люблю, Гукк-и, но пусти меня, иначе я за себя не ручаюсь, — продолжал визжать Ким, нанося все больше и больше ударов по больной чиминовой голове мягким предметом. Зефирчик же лежал поодаль от кровати, свесив язык и полностью игнорируя вакханалию, которую устроил один голубоволосый с придурью в башке и шилом в заднем проходе. — Какая муха тебя укусила? — пробурчал грубый и охриплый голос из-под одеял на кровати Юнги, словно из пучины ада. Все вздрогнули и долгое время сохраняли молчание, пока старший, страдающий от жуткого похмелья даже больше чем Чимин, пытался скинуть с себя простыни и одеяла, в которых запутался. На голове шухер, на теле из одежды только одна майка, что сползла с одного плеча, открывая вид на голую кожу, что Чимину показалось слишком откровенным, и он отвернулся, садясь в кровати по-человечески, хоть и с большим трудом. — Ты про засос? — и Тэхен подошел к зеркалу, чтобы осмотреть шею — чиста и девственна как и всегда, потому что он в этом деле привередливый и щепетильный, у них с Чонгуком все жадно и страстно, но без особых следов. Это просто привычка. — Фух, я уж подумал Гукк-и вчера ночью… — Твою мать! — перебило его тельце, которое было отдаленно похоже на Юнги, потому что споткнулось о бутылку соджу, которую они с Чимином вчера распивали на двоих. Потом взгляд зацепился за другую бутылку и еще, и еще. Путь, проложенный бутылками, вел в ванную, где и стоял самый отвратительный запах перегара и сигарет. Чимин, видимо, вчера сорвался, а старший не совсем был против этого. Скорее был чертовски в хлам, чтобы помешать, а может даже и сам скурил несколько. — Да, лучше и не скажешь, — заявил уже успокоившийся Тэхен и помог Чимину освободится от одеяла, что так настойчиво опутало его конечности, — какого члена вы тут устроили? — Да! И почему нас не позвали? — добавляет Чонгук, после чего получает слабый тычок в плечо от Тэхена под аккомпанемент булькающих звуков со стороны Чимина, что первым делом решил промочить горло. На деле же вылили почти половину стакана на футболку, чуть-чуть промахнувшись. — Сколько время? — прохрипел Чимин, чувствуя себя так, будто из мертвых восстал, да и выглядел, судя по сочувствующим взглядам друзей, также. — Пол первого, — сообщил Чонгук, а светловолосый чуть не захлебнулся. — Почему вы нас не разбудили? Где старшие? Мы же договаривались, — посыпался ряд вопросов, а Чонгук ехидно усмехнулся, поднимая руки вверх, мол, мы были бессильны. — Ваши пьяные тельца не поддавались нашему воздействию, поэтому мы великодушно решили оставить вас одних и сами прогулялись по прекрасной столице Греции. Нет, да они определенно издеваются. Чимин фыркнул, а Тэхен с довольной улыбкой кивнул, соглашаясь с младшим. — Почему ты тогда меня бил? — поморщился Пак, трогая все еще гудящую голову. Напоминаю, пить он никогда больше не будет. — Потому что вы могли не лакать все это в два горла, а позвать друзей для приличия. Или вы хотели побыть наедине? — издевается Тэхен и многозначительно подмигивает. — Ой, иди в жопу! — снова эта защитная реакция, когда Чимин почти смущен и похож на помидор, но изо всех сил пытается не покраснеть. — Тэхен-а, они, как братья, просто захотели узнать друг друга. Да, Чимин-хен? — оправдывает Чонгук и получает одобрительный взгляд со стороны парня, что уже поднялся на ноги и начал переодеваться. — Но я ведь тоже хотел узнать Чимина получше. Юнги-хен! — завопил Тэхен, а Чимину захотелось либо удавиться на месте, либо удавить самого источника шумов. Привидение старшего вылезло из ванной, уже с расчесанными волосами и умытым лицом, только с огромными синяками под глазами и зубной пастой на щеке. Он не переносит, когда в его личное пространство кто-то вторгается, поэтому смотрит так, будто хочет зарезать всю твою семью у тебя на глазах и потанцевать на их костях. — Тэхен-а, будь добр, забирай своего кролика и валите на все четыре стороны, — это все слова, на которые его хватает охрипшим, замогильным голосом, с красивой хрипотцой. Почему даже сейчас Чимину кажется это усладой для ушей? Потому что тихо и с похмелья самое то! — Окей, — незамедлительно пищит Ким, и правда скрывается за дверью под руку с Чонгуком, хлопая дверь. Слишком громко. Чимин от такого сгибается и закрывает руками уши, как вдруг ему прилетает упаковка таблеток, что является светом во тьме, чистым спасением от головной боли и, следовательно, всех проблем насущных. — Спасибо, хен, — тянет Чимин и ловит себя на том, как приятно срывается с языка это тягучее «хе-о-он». — Не за что, мелкий, — басит старший, и они начинают приводить себя в более-менее божеский вид. Зефирчик им в этом помогает, гоняясь то за одним, то за другим по маленькой комнате и рыча, когда обслюнявленные простыни отправляются в стиральную машинку. Облизывает ноги Чимина, на что младший смеется и гладит по холке и чуть выше, удивляясь в который раз мягкости шерсти и ее золотистости. Из-за того, что пес красивый, Пак готов простить ему что угодно. Юнги же поторапливает, потому что «я хоть то еще ленивое дерьмо, но город посмотреть хочется, а мы итак половину дня просрали». Это его «мы», не удивляет и не бьет неожиданно, а как-то приятно оседает на горле и заставляет широко улыбнуться и убрать бутылки из-под алкоголя, который, на секундочку, неизвестно откуда взялся, быстрее. Вроде бы у старшего была только одна бутылка, но когда Чимин собрал все, то увидел, что налакались они всего подряд: там был и дорогой виски, и текила, и обычный спрайт. В общем, намешали они всего подряд. Юные химики и искатели приключений на свою пьяную жопу. — Мы сделали это! — поднял победно руки вверх Чимин и потянулся, медленно приходя в себя и возвращая тонус мышцам. — Да, не прошло и часа, — согласился Юнги, припадая к бутылке минералки, что любезно оставили младшие — хоть какая-то от них польза,и с ноги открыл дверь, чтобы чуть не споткнуться об Зефирчика, который посчитал, что должен бежать впереди. Чимин, спохватившись, потянул за поводок и шикнул, потому что хозяйка могла услышать, — зачем ты вообще берешь его? — У него есть имя, и он не может сидеть целыми днями в четырех стенах, — возразил Чимин, думая, почему же Юнги не взлюбил такого красивого, пушистого, хорошего пса, такого доброго, что и мухи не обидит. Старший не ответил, а просто запер дверь, понимая, что прикрывать лохматое чудище придется ему. Миновали ресепшен без проблем, потому что на месте никого не оказалось — оно и к лучшему. Младшие сказали, что будут ждать их в кафе напротив, поэтому ребята сразу же туда и направились. Кафе оказалось тихое и очень уютное, с радостью принимающее новых посетителей свесившимися лианами и другими экзотическими растениями. Остальные сразу же обнаружились, потому что не заметить пять человек, сидящих за одним столом у окна и пялившихся на тебя в упор, невозможно. — Доброго утречка! — на повышенных тонах поприветствовал двух недовольных лиц Джин. — А почему же мы такие угрюмые? Может быть потому что пили, не просыхая, ночью? Ах нет, наверное просто не выспались. — Джин-хен, прекрати, — заступился за ребят Намджун и приятно улыбнулся, рождая на свет ямочки. Молодая официантка даже засмотрелась, а Юнги фыркнул, потому что поведение братьев было больше похоже на «плохой коп и добрый коп», техника «пряника и кнута». Чимин же, что не свойственно ему, чернее тучи посмотрел на друзей, и те отчетливо увидели, как с детского, милого лица утекло жизнелюбие и всякое человеколюбие что ли. — Я прошу прощения у всех вас, потому что не подумал, что вам может быть было неприятно то, что мы с Юнги-хеном бухали по-черному сегодня ночью, — заявил Чимин, заставляя друзей, повернуться на такое неожиданное заявление, самого Юнги подавится горячим кофе, который принесли ему только что. Этот кофе, надо сказать, чертовски хорош, до безумия, так как после него старший буквально ожил и реанимировался как морально, так и физически. — Чимин-а, — с особой теплотой в голосе, обычно не присущей твердому басу, начал Намджун, — мы не… — Я знаю, что вы «не», но просто я сказал, что должен был сказать. Прости, Чонгук-и за то, что мы напились и не дали тебе ни глотка текилы, — и пухлые губы трогает дьявольская насмешка. Маленькие чертята пляшут в карих глазах, что подняли головы и злобно хохочут, наблюдая за растерянными лицами друзей, — прости, Сокджин-хен, за то, что мы в два горла выбухали бутылку соджу, которую Юнги-хен еще украл тогда, в магазине, когда мы потерялись, — Намджун помрачнел и уже открыл рот, чтобы вставить слово, как Чимин резко вскочил с просто невероятными горящими глазами и увидел этот немой вопрос в лицах других «а что же дальше?». Дальше — последний кадр и заключительная сцена, — да, Намджун-хен, я отвел продавца, чтобы просто покурить, сделать хотя бы один затяг, за который я мог тогда и убить. А также, извини меня грешного, Тэхен-а, что порвал твою чертову футболку от Гуччи, я правда не специально, Зефирчику она просто на вкус понравилась. Если ты хотел доказать, что ты возвышаешься над всем тем дерьмом, в котором я извалялся, под названием «бедность», то у тебя получилось. И извините, что вам приходится терпеть мальчишку девятнадцати лет, что просто навязался с вами с большими надеждами и огромными амбициями, мечтами, — и он указал вверх рукой, — вот до неба, — а голос предательски дрожит, но надо держаться, — вам приходится решать, кто будет платить за этого мальчишку, а он всего лишь оказался в другой стране без денег, без потерявшихся где-то амбиций, и понимает он… — волнующая тишина, а потом первый всхлип, сорвавшийся с пухлых, потресканных губ, — что просто сам нарвался на это. И срывается с места так неожиданно, что не слышит даже окрики друзей. А были ли они вообще? Можете считать Чимина истеричкой, он не обидится, можете считать его размазней, он ничего вам по этому поводу не скажет, но не считайте никогда его черствым и слабохарактерным, потому что в нем есть огонь, есть стержень и какое-то дикое желание жить, что на тонкой ниточке держится на протяжении всего его существования, и все никак не порвется. Он бежит вниз по улице, а потом просто, задохнувшись от своих же эмоций припадает к каменному забору на корточки, и роняет горячие слезы под удивленные взгляды прохожих, что сейчас не волнуют. Чимин чувствует горячий шершавый язык, который вылизывает его лицо, стирая влагу и заставляя расстроенное лицо блестеть на жарком солнце. Вот уж не думал этот самый мальчик, что доберется до Греции, будет сидеть и плакать на какой-то богом забытой улице Афин, сломавшись на полпути. — Мама, папа, я скучаю, — в особо тяжелые времена ему помогала вера в то, что они живы и непременно бы сказали: «Почему такой красивый мальчик как ты, Чимин-а, плачет и портит свое личико? Пойдем домой, пообедаем, посмотрим телевизор и если будешь хорошо себя вести, то дадим на десерт мороженого». Как же ему этого не хватало. А он не мороженого хочет, а родителей. Кто-то прижимает его к своему сильному плечу и садится рядом с ним на асфальт. Сквозь слезы Чимин видит Намджуна и удивляется, что… Разочарован? Почему? Он ждал кого-то другого. Того, кто зовет его по имени только, а все его органы переворачиваются, теряя свою функциональность, кого-то, кто имеет такой же бас, как и у Намджуна, но более хриплый и как горячий чай, разливающийся в глотке, кого-то, кто смешно старается вести себя с ним как брат, но каждый раз терпит поражение в этом нелегком деле, того, кто скуп на эмоции и холоден снаружи, но горяч внутри, дотронься и обожжешься. — Прости, — хрипит Чимин, и одной рукой отчаянно хватается за рубашку Джуна, а другой за шею Зефирчика, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом мире, в данной точке, в данный момент. Намджун молчит, как будто знает, что младшему сейчас это и надо. Просто тишина, перебиваемая всхлипами и тихим рыданием в чужое плечо, с которым уже сроднился и прирос так, что не оторваться. Прошел час или два. Чимин точно не знает, но от долгого снятия напряжения и рыданий в пустоту саднит горло и дерет небо. Они возвращаются. И там все сидят на своих местах, похоже даже не сдвинувшись. Сидят в полном молчании и понурыми лицами, а Чимин понимает, что легче ему стало после своего срыва, срыва связок и всего чего только можно. Сейчас ему как никогда хорошо, потому что отпустил, не стал копить и кормить это чувство внутри, притворяясь, что все хорошо. — Чимин-а, — встает первым Тэхен и подходит, побуждая Намджуна отойти. Глаза Кима блестят от влаги и чуть потекшего макияжа, без которого он предпочитал не выходить на улицу. И обнимает. Крепко-крепко, жадно-жадно, выбивая весь воздух из легких и даря спокойствие и любовь. Впервые так близко, впервые так тактильно. Чимин цепляется взглядом за тату на правом запястье друга. Это сердечко, точнее половина его, а вторая половина у Чонгука. Это должно быть мило до розовых соплей, но Чимин лишь думает, что это больше похоже на полупопие. Тэхен бьет его в плечо по-доброму улыбаясь и снова этот удивленный тон: — Я что, сказал это в слух? — Да, — отвечают ему все одновременно, даже Юнги, и смех семерых друзей сотрясает маленькое кафе. Любопытные взгляды летят в их сторону, но им плевать. Как же можно сойтись с людьми, которых ты знаешь меньше чем неделю? Как же можно отправится с ними в другую страну, доверившись полностью? Да как же можно? А оказывается еще как можно, потому что на Земле больше не найдется таких людей, которые могут круто изменить твою жизнь и отношение к окружающим, просто появившись рядом с тобой, просто предложив помощь. В жизни каждого человека должен быть шанс, чтобы повстречать таких людей, которые может не идеальны, даже в начале у вас все может быть сложно, но в итоге, что изменят тебя в лучшую сторону и дадут точное определение этому бесформенному чуду, которое зовется дружбой. И рождается улыбка, и поднимает гордо голову надежда, и взлетает ввысь мечта…

***

— Чтобы еще раз я доверился Джин-хену и дал ему карту? — Намджун. — Чтобы еще раз я позволил Намджуну взять напрокат минивэн? — Сокджин. — Чтобы еще раз я когда-либо сел в эту чертову колесницу и повез вас куда-либо? — Чонгук. — А что, Леди Гагу включать не будем? — спрашивает Тэхен, и ловит охуевшие взгляды. — Нет, Тэхен-а, включать Леди Гагу мы не будем, потому что у нас, сука, бензина не осталось. Спасибо, Намджун-хен! — истерит Чонгук. — А что я-то? — Так, все заткнулись! Джин-хен, дай сюда карту, — верещит Хосок и пытается вырвать несчастный клочок бумаги из рук старшего. — Не отдам, — протестует парень, что старше всех в этой машине, но не по уму. Зефирчик заливисто лает, наблюдая за тупыми людьми. Звук рвущейся бумаги и удивленное «ох», сорвавшееся с губ Хосока не предвещает ничего хорошего. — Твою мать, — ладонь Юнги пробивает собственный лоб с характерным звуком. А Чимин просто сидит на заднем сидении, смотрит и охуевает от того, как они докатились до того, что застряли в какой-то глуши, где никто не разговаривает по-английски, да еще и не доехав до Йитиона. Это фиаско, господа!