Вольные птицы

За эти два дня, что они шли под командованием Юнги, картина «ветки, листья и деревья» изрядно поднадоела. В воздухе висела удушающая жара, с которой они так и не познакомились поближе, потому что предпочитали осень в родной Корее. Треск веток под ногами заставляет шипеть, а разум плыть в чертоги отчаяния и безысходности, потому что… Вот уже как два дня они прутся через эти заросли, но так и не поняли, что в итоге ищут, и это ли восточная часть острова. Хорошо, что запасов еды достаточно, а когда ночью холодает, можно развести костер и погреться, им не впервой. В один момент монотонный пейзаж из палок под ногами меняется камнями, а в уши проникает плеск воды, что совсем близко, буквально за деревьями. — Это водопад, — сообщает Намджун хриплым от долгого молчания голосом, а Юнги отрывает взгляд от созерцания своих ботинок и натыкается на… Райский уголок на этом Богом забытом острове. Не стоит забывать, что Греция изначально рай, который заселили люди и разрушили такие места застройками вместо облагораживания. Юнги всего лишь на минуту закрыл глаза, чтобы отделить шум каждой капли в своем сознании, а потом услышал всплеск. Открыв глаза, он наткнулся на уже полуголые тела ребят, лица которых озарили долгожданное веселье и беззаботность. Хосок первый с громким плеском погрузился в воду, а Юнги все стоял на месте, полностью одетый и нерешительный. Когда все оказались в воде, а Сокджин начал в шутку топить Намджуна, Юнги позволил себе снять обувь. Это все, что он сделал прежде чем увидеть тело мистера я-не-порно-звезда Чимина, который, не верьте ему, выглядел, как блядская порнозвезда. В горле моментально пересохло, а взгляд заскользил по жилистым рукам младшего и прессу, похожему на плитку молочного шоколада. Юнги очень любит шоколад, но он от такой картины забывает этот забавный факт, потому что банально не может вспомнить свое имя. На миг он перестает существовать или существует ради восхищения и поклонения этому подростковому, но подкаченному телу, что под одеждой не выглядело таковым. Чимин никогда не носит ничего облегающего и элементарно предпочитает облачится в худи вместо чего-то более открытого и вызывающего. Небольшая растительность внизу живота, где уже идет запретная зона, а потом и мысли с рейтингом восемнадцать плюс, скрывается за кромкой плавок, что кажется, сейчас просто напросто слетят на подкаченные бедра или насовсем. Юнги много раз смотрел порно, но такого пиздеца, от которого колом встает в штанах, а в животе скручивается тугой узел теплоты, он еще не видел. Руки рефлекторно прикрыли пах и он испустил тяжелый вздох, когда случайно коснулся члена, который не может сохранять спокойствие. Чимин, что смеялся и брызгался водой в беззащитного Чонгука, заметил, что старший остался стоять позади и не был готов снять свою черную футболку, что так чертовски ему шла и подчеркивала широкие плечи. С одной стороны Пак был рад, что не увидит полуголого хена, а с другой совсем нет. Он знал, что одно лишнее движение, один сальный взгляд или долгий зрительный контакт со старшим могли вызвать непоправимое. Терпение, что висит на волоске уже очень давно, вопит изо всех сил, что голый Юнги сведет с ума и повернет мышление в совсем другую сторону. Нет, так нельзя, он же мой брат,  — все еще отчаянно вертелись в голове эти правильные мысли. Долбаный демон овладевает Чимином, когда руки тянуться к чужому лицу, а губы накрывают чужие, мокрые и потрескавшиеся, которые пухлее, чем ему бы хотелось. Он отдал самого себя в этот поцелуй, подставив под удар ничего не понимающего Намджуна, который такой добрый и понимающий, всегда рядом и согревает в своих жарких объятьях. Да даже дышит в унисон ему в губы и получает смачный удар в щеку бледным кулаком. Со стороны громкое «блять», брошенное до боли знакомым голосом, а потом бессилие. А потом — темнота. Разъяренное лицо Юнги, это реально или ему только мерещиться? Снова темнота. Затем напряженная, худая спина, облаченная все в ту же футболку, которая так ему идет и подчеркивает широкие плечи. Это братская любовь? — Так вот она какая, — выдает Чимин, пугая Намджуна, который держится за щеку, и всех остальных, что не смеют и шевельнуться своим тихим звуком, похожим на ехидный смех. Он совсем не ожидал такого поворота, он запутался и, кажется, что Юнги тоже.

***

— Я…эээ…совсем не того…этого…ну не из этих, — пытался обяснить Чимин. Ключевое слово пытался, потому что пока что не очень получалось. Намджун, с мокрыми волосами, выпучил глаза и уже открыл рот, чтобы что-то ответить. — Ну ты же меня понял, — всплескивает руками Чимин и ищет дрожащими руками, как у наркомана, сигареты, что точно были где-то здесь. Он лично спрятал их в глубокий карман худи вместе с зажигалкой. Мокрые волосы приносили дискомфорт, а влажная кожа на лице стягивалась. Намджун вздыхает, поняв, что младший нашел сигареты, а вот зажигалку посеял, поэтому достал свою и вручил. Чимин сильно удивился. — Зачем тебе вообще зажигалка? Ты же не куришь. — Так получилось. В Сеуле купил. Такой краткий ответ означал скорее всего «не копай глубже, чем стоит». Голос разума подсказал Чимину не лезть. Они с Намджуном были наедине, поэтому повисло напряженная тишина. После этого поцелуя, отношения между ними натянулись струной. Чимину это не нравилось. Юнги убежал, что впрочем неудивительно, потому что решать проблемы таким образом — его конек. Возникло какое-то чувство дежавю, потому что в руках Чимина намджунова зажигалка, а сам парень стоит перед ним и уже не смотрит так по-доброму, как тогда. Скорее с некой опаской. — Я поверю, что ты эээ совсем не того этого, если скажешь, что происходит, — поставил условие Намджун, потому что имел на это право. Потому что накосячил Чимин, а кулаком в рожу получил Намджун. Обидно как-то. — Если бы я знал, — грустно ответил парень, делая долгожданную затяжку и блаженно закрывая глаза. Во рту горечь, на душе пусто, поэтому он снова в состоянии думать. — Ты не знаешь, но накинулся на меня с поцелуем, — не отстает Намджун, которого данная ситуация вообще не устраивает. — Можешь не упоминать пожалуйста, — просит Чимин. Все-таки стыд не потерял, потому что уши и щеки моментально краснеют. — Ну извини, это не я накинулся на своего, минуточку хена, чтобы получить новых ощущений. Так что ли? — негодует Ким и облокачивается о дерево, в попытке найти точку опоры. — Все сложнее, чем ты думаешь… — Так, если у Юнги нервы шалят и нелепая братская ревность в жопе играет, то я не должен от этого страдать, поэтому ты сейчас же прекратишь на меня так смотреть и пойдешь к Юнги, чтобы все объяснить, понятно тебе? Пусть успокаивает свои гормоны или что у него там играет, — Намджун машет на него рукой, будто на безнадежного человека и удаляется, бормоча что-то похожее на «совсем с ума посходили: один бьет, другой целует, а третий что изнасилует?». Чимин опускает голову из-за чувства вины и своего бесполезного, никому ненужного эгоизма. Долго Юнги избегать не получится, да и так совсем не интересно, потому что Пак чувствует, что сегодня он уйдет либо с фингалом под глазом, либо с разбитой щекой, никак иначе. Хотя почему это он во всем виноват? Юнги тоже хорош, раз может ни с того ни с сего выкинуть подобное. Собрав себя по кусочкам и убедив, что старший не кусается, хотя кто знает, Чимин выбрасывает сигарету в кусты и проходит мимо костра, рядом с которым расположились удивленные старшие и любопытные мелкие, что перешептываются и смеются над чем-то, будто знают что-то, о чем ему никогда не узнать. Он встречается взглядом с Тэхеном и тот, кто бы мог подумать, подмигивает ему, а потом смотрит за его спину, расплываясь в улыбке. Эта улыбка не гадкая и не злорадная, но Чимина распаляет и выводит из себя. Пак смотрит на сцепленные руки младших, на запястьях соединяющихся сердечко, и искренне завидует, пока может. Пока еще может дышать и что-то чувствовать, пока все чувства не разбились вдребезги, а мир не рухнул стараниями одного человека, что какого-то хуя руки решил распустить на своих друзей. Ладонь сжимается в кулак, а ногти оставляют следы, Чимин поворачивается и видит Хосока, что искренее улыбается, по крайней мере его там не убили, может и его постигнет такая хорошая участь. Отступать поздно, да и не зачем, поэтому ноги уверенно несут к водопаду, возле которого и расположился старший, сев на большой камень, сцепив руки и подхватив колени к груди. В его зрачках танцевала луна, отражающаяся от глади воды. И вдруг, Чимина начинают одолевать нехорошие мысли, которые человеку в здравом уме и не пришли бы. Почему он вечно все портит. — Привет, — осторожное приветствие со стороны Чимина, хотя вроде виделись не так давно, буквально только что старший отправлял Намджуна одной рукой в нокаут, а теперь сидит такой грустный и одинокий, чернее тучи и как будто ждет, что его пожалеют. А от него ждут лишь объяснений. Молчание. Почему только из-за него мое сердце бешено ускоряется ритм, а дыхание так спирает. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — осторожно спрашивает Чимин, потому что тут надо как с дикой кошкой, не спугнуть, а успокоить, войти в доверие и получить ответы на расплывчатые вопросы. Снова молчание. Почему мы не общаемся больше нормально. Когда это успело с нами произойти. Может, в отеле. — Зачем ты ударил Намджуна? Снова как горохом об стену. Ни одна мимическая мышца на каменном, бледном лице не дрогнула. Чертова бесчувственная ледышка, которой эгоизма не занимать. Впрочем Чимин и сам не лучше. Почему я помню вкус его губ? — Зачем ты его поцеловал? — резко поворачивается Юнги и утрачивает свое былое безразличие и привычную холодность. — Он тебе нравится? Дышит часто-часто, будто кто-то ворует воздух из легких. И почему я хочу почувствовать этот вкус снова. Чимин только устало вздыхает, потому что видит Бог, что он не хотел думать о таком греховном деянии или тому подобному, он ничего не имеет против людских законов, но и против запретной любви тоже. Мажет незаметно по розовым губам, которые словно кукольные, и как назло появляется язык, сносящий все подпорки, на которых держалось самообладание. Никто не помнит, кто поддался порыву первым, но для них сейчас это не имеет значение. Юнги резко встал, а Чимин будто по зову подошел. Столкновение было неизбежно с самого начала, траектория не могла поменяться, потому что была запрограммирована на единственно верный маршрут. Юнги был наглым, Юнги был жадным, Юнги был ненасытным зверем, залезающим холодными руками под одежду и оглаживая пресс, что видел ранее днем. Чимин осел на землю, не ожидая такого напора и стараясь дышать через нос. Все-таки практики никогда не было, а с хеном все как-то не так. Тогда они были опьянены, как чувствами, так и алкоголем, но сейчас им нет оправдания, поэтому Чимин отрывает от себя возбужденного старшего и проходится языком по распухшим пухлым губам. — Как же, черт возьми, развратно, — шепчет в самые губы старший, а Чимин мотает головой, сам не зная зачем. Чимина вдруг берет такая злость, что у него аж глаз дергается и левая бровь готова покинуть пределы лба. Смачная пощечина маленькой ладошки неожиданно оглушает ухо старшего, и тот хватается за горящую щеку, что пылает от возбуждения и боли, покалывающей все лицо. Но Юнги почему-то захотелось не причинить Чимину за это боль, а поцеловать каждый пухлый пальчик, что скрывается в длинных рукавах и заставляет этому умилится. Юнги надо явно остыть и оценить состояние трезво, чтобы что-то обещать младшему. Чимин это понимает и оставляет его наедине, не этом чертовом камне в компании тревожных мыслей, от которых самоуничтожиться впору. Самоубийство сейчас не самое лучшее решение, поэтому мысль об этом отправляется на полочку «насрать», а боль в щеке только больше разрастается. К самому сердцу, под самую кожу. Больно. Чимин врывается в эту атмосферу уюта и тепла, как ураган, как неостановимый и с горящими глазами, словно злобный взъерошеный воробушек, врезавшийся в препятствие, как следствие — головокружение и тошнота. Ноги не держат и предательски подгибаются. Он знает, что друзья на него смотрят, как будто понимают все, но как они могут, если сам Чимин в этом пиздеце разобраться не может, а Юнги, который толком ничего и не сказал — тем более. Пальцы путаются в светлых волосах, а на плечо ложится невыносимо горячая рука, что аж больно от контраста холодных рук старшего, что касались его под одеждой, ласкали под ребрами и поднимали чувства, провоцируя. Другой старший — Сокджин, который просто Джин не причинит ему такой боли, а просто прижмет к своему боку и будет стоять так минут пять, а может и целую вечность, если потребуется. Сквозь приоткрытые глаза можно различить ухмылку Тэхена, что инстинктивно жмется к Чонгуку, не представляет возможным надышаться им этой осенью ночью, что в Греции, теплой и райской, как лето, ей Богу. Ким будто знает все наперед или подслушивал, что совсем не исключено, ибо двое мелких и не на такое способны. Тэхена нельзя винить за эту ухмылку, потому что Тэхен видит, как Чимин каждый день как по велению невидимой руки идет ближе всех к Юнги, а как Юнги, в свою очередь, равнодушен казалось бы, но тепло улыбается, когда наблюдает Чимина в свете солнца и брызг воды, как озаряется лицо старшего, что не скроет даже напускное недовольство, из-за того, что на плечах кардиган младшего, что отдал ему, проявляя крайнюю заботу далеко не из-за человеколюбия и эмпатии ко всему живому. Тэхен знает язык тела, ведь не будем забывать, что он — чертова русалка из морских вод, что боится обмочить ножки и морских чудовищ, но проницательней любого другого человека. А еще, все тот же Ким Тэхен нагло подслушивает их разговор с Лаурой и делает выводы, наблюдая пристальней, вглядываясь глубже, читая, казалось бы, не читаемые взгляды. По одному щелчку эти двое оказались у парня с голубыми волосами на мушке, и он не намеревается вмешиваться, просто будет наслаждаться сопереживающим Джином, что как истинная мамочка прижимает к себе младшего; задумчивым Намджуном, что сегодня неожиданно получил поцелуй в губы, и не только он; глубоко переживающим солнышком Хосоком, который когда нужно тупит так, что мама не горюй; Юнги, который сидит на камне и думает за что ему, мать твою, такие испытания; Чимином, что сначала одиночка, а потом жмется, принимая помощь, будто делал это всю свою жизнь; и конечно Чонгуком, который не упустит шанс поцеловать в приоткрытые губы, потому что они больше не скрываются, потому что можно. У Тэхена все схвачено до тех пор, пока не слышен шорох в кустах и чужой вскрик со стороны водопада. — Юнги, — зовет Джин, отпуская вздрогнувшего Чимина и направляясь к водопаду, будь он не ладен. Все остальные тоже повскакивали с мест и тревожно переглянулись, решив проверить, что случилось. Тишина после звуков возни и криков порядком напрягала, но не так, как темнота, что создана кронами деревьев, поэтому никакая луна не спасает. — Юнги-хен, — кричит Чонгук, а все на него одновременно шикают. Прислушиваются, но кроме ветра ничего не улавливают. — Как думаете, это оно? — дрожащим голосом спрашивает Тэхен, невольно вспомнив того жуткого и неприятного рыбака, что отказался отвечать на его вопросы, выдав несколько спутанных и непонятных реплик, холодящих кровь. Чонгук сжимает чужую руку до боли и уврачивается, когда в него летит охотничий нож, что рассекает воздух буквально в паре сантиметров от его глаза. Минус два сантиметра — смерть. Дыхание захватывает, когда такое случается на твоих глазах, особенно когда вот ты живешь, живешь всю жизнь в одном месте в одно время, скучно, но безопасно. А тут — раз и готово. Все переворачивается с ног на голову и тебе хочется вернуть старые дни, без поиска истины, родителей, приключений на задницу и всему тому подобному, что Чимин в эту самую минуту возненавидел. — Чимин, ложись, — кричит Намджун, и ударяет медленного младшего по спине, потому что они ползут сквозь чащу леса, и ветки бьют по лицу. В этом деле главное — сохранять внимательность и не получить в глаз какой-нибудь особо прыткой и упрямой веткой. Руки уже все в царапинах и ссадинах от грубой земли под локтями. Старший тянет его в кусты, а Чимин послушный и хочет еще пожить, поэтому не против. События развиваются слишком стремительно, чтобы Чимин мог понимать, что вообще происходит, и какой сукин сын решил тут охотничьими ножами устроить охоту на медведя. Вот только они — не медведь. Медведя завались сложнее, потому что он и больше и кожа у него толще, которую пробить сложнее. — Этот гад балуется опасными штучками, — слышен вдалеке шепот Чонгука, который вжимается лицом в землю и кряхтит. Дышит тяжело — устал. Чимин отстает от остальных всего на пару метров, потому что его ножки слишком коротки, чтобы переползать с одного места на другое так быстро, а ладошки такие смертоносные, но маленькие, чтобы ими можно было держать опору своего тела. Отстает конкретно, а потом вопит не своим голосом, даже сам себя пугается, когда его тянет за ногу сильная рука, и как тряпичную куклу по земле оттаскивает, волочет. Обладатель руки кряхтит и ругается, когда особо прытко Чимин начинает вырываться, понимая, что это, должно быть последние секунды его жизни. Потом — темнота, потом — спокойствие, потом — гроб, потом — тетушкино лицо, что все в слезах и боли проникновенной, искренней. И Чимин говорит сам себе: «не сегодня», прежде чем закричать в последний раз, увидев шрам на левой щеке у незнакомца, и погрузится во тьму с тупой болью в затылке. Остальные же не уверены, что Чимин выжил, поэтому не дышат и не шевелятся, чтобы еще раз различить крик о помощи. Тихо. Ножи больше не летают, а Чонгук осмеливается выглянуть из-за куста, сев на корточки, и увидеть… Чимина, что слава Богу жив, но лежит в руках человека в маске слишком умиротворенно и тихо для заложника. — У меня два придурка, которые пока еще живы, но если вы не выйдете, то моя рука не дрогнет, — и с этими словами он приставляет сталь охотничьего ножа к смуглой коже Чимина, неосознанно царапая. Пак очевидно в отключке, потому что реакции со стороны него не следует. Пятеро образуют некий круг совершенно бесшумно и кивают друг другу. Рисковать Чимином, который сейчас в руках у этого охотника на медведей, и Юнги, который наверняка у него, но непонятно где, они конечно же не будут, поэтому без лишних слов выходят к водопаду, от которого отчаянно хотели отползти, но план провалился. Они — единое целое, они не оставят умирать друзей только потому, что сами очень сильно хотят жить. Тэхена трясет, и он сглатывает вязкую слюну, стоя позади всех и испуганно наблюдая, как струйка крови стекает по смуглой шее друга, что минут пять назад беспомощно жался в объятия Джина, ища поддержки и понимания. — Повяжите друг друга, — отдает новый приказ этот (не)человек, что по-корейски просит, на удивление, с сильным акцентом, но довольно понятно. Либо вьетнамец, либо таец. Справлялись они с веревками не спеша и под пристальным взглядом черных глаз, что так и сочились нетерпением и бесконтрольной ненавистью, нож в руках незнакомца дрожал. Они бы могли напасть на него, но вероятность того, что Чимин не пострадает, крайне мала, а вероятность того, что они позже сами найдут Юнги, которого утащил этот засранец, еще меньше. В итоге парни, справившись с заданием идут как рабы на продажу по узкой тропинке, гуськом за незнакомцем, что бросает периодически косые взгляды через плечо и следует в чащу, зная куда идти.

***

Юнги совсем не ожидал увидеть кромешную темноту и почувствовать чье-то дыхание недалеко от своей щеки. Это был явно не тот человек, которого он больше всего в жизни хочет себе, но этот человек единственный, с кем это невозможно. Умом понимает, а вот сердцем не очень. Щека очень ноет и чешется. Он не помнит, что произошло, но помнит кулак в опасной близости от своего лица. Шестеренки в голове начали шевелится, когда обнаружилось, что его руки связаны, а значит этот человек, который его похитил, сделал это без добрых намерений, если такое вообще возможно. Человек, что сидит и громко дышит, сохраняя молчание, вероятно тоже связан. Браво, Мин Юнги, ты гений. Потом в темноте что-то стало происходить. Силуэты новоприбывших кажутся очень знакомыми, и хотя они не переговариваются, Юнги догадывается, что это его друзья, которые не должны были, черт возьми, спасать его таким способом. — Садитесь, — прозвучал голос с акцентом, а сердце пропустило несколько ударов, потому что одного похититель прижимает к себе и, кажется, приставляет к шее нож. Кажется парень ранен, вот только бы это не был… — Чимин-а, — разрезает тишину голос Джина, — не делай резких движений, — иначе — смерть. Чимин осторожно кивает и неосторожно всхлипывает отчего нож к горлу дерет и царапает, принося тупую и ноющую боль. Юнги неосознанно начинает пытаться снять веревки и дерет кожу на белых запястьях, оставляя красные следы. Он вспоминает их последний недоразговор с Чимином и думает, что сдохнуть здесь не такая уж плохая затея. Лучше чем жить с неразделенной любовью к младшему брату, который является твоей семьей и от которого уже не отказаться, не теперь. И плевать, что «невозможно» — глупое слово. И трусливое к тому же. Юнги, кажется, умер внутри. Что-то болит и щемит в его груди, а в глазах — только капелька крови, что блестит при лунном свете, в котором купается силуэт Чимина. Она стекает из одного глубоко пореза на нежной коже и находит свое место где-то под правой ключицей, что едва скрыта за одеждой. Его кадык дергается, когда он сглатывает, а делает он это часто. Глаза расширены, зрачок, кажется, полностью затапливает радужку, от того и страшно. Страшно не за свою жизнь, не за жизнь остальных парней, а за жизнь Чимина. Этого маленького мальчика, который сумел дожить до девятнадцати и, по глазам видно, не хочет умирать. По стекающей слезе, такой красивой и наверняка соленой, видно, что не хочет умирать. Глотает, глотает слезы и захлебывается, потому что ощущает этот холодный металл ножа на своей шее. Кажется, что все. Кажется, что нет сил терпеть, а сам лишь думает о том, как бы потерять сознание и не спустить последний выдох. Вот Джин, стоит и не понимает, что это все Чимин виноват, что это его держат в заложниках и из-за него друзья сейчас в лапах этого безумца. А вот Намджун. Как всегда умные глаза и морщинка на лбу. Улыбнись, покажи свои ямочки, чтобы Чимин смог увидеть их в последний раз. Хосок. Они мало общались. Может быть слишком мало, но это не повод любить его меньше чем остальных. Тэхен. Всезнающая русалка, которая преуспела бы в роли личной свахи, но увы, ему повезло родится мальчиком. Голубые волосы выглядят волшебно в блеске луны. Чимин бы не отказался, чтобы его последним воспоминанием было это красивое лицо. И Чонгук. Маленький Чонгук, который за слово «маленький» может и глотку тебе перерезать, совсем как Чимину сейчас могут. Чимин закрывает глаза и видно, как пушистые ресницы трепещут в лунном свете и блестят от слез, что текут по щекам. Эти слезы успокаивают, как прикосновение руки матери, которое он не помнит, да и вряд ли уже вспомнит. Мать тоже вряд ли уже вспомнит и найдет, но надежда умирает последней. Куда же надежда подевалась, когда он берет преступника за запястье, холодное и обтянутое грубой кожей перчатки, и зажмуривается, впечатывая холодный нож в самую глотку. Сначала слабее, а потом более сильно и уверенно. Он не боится смерти. Это смерть боится его.