Вольные птицы

«…убийца, которого все знают во Вьетнаме под именем Маунг Тин, сбежавший пять лет назад и неоднократно устраивавший грабежи в порту Йитион, был неуловим все эти годы. Сейчас полиция Йитиона сообщает, что беглый преступник был пойман на острове неподалеку от порта. На плечах этого хладнокровного убийцы висят обвинения в грабеже и запугивании. Также его обвиняют в десяти убийствах молодых женщин, здесь, в Греции. Кроме того, обнаружены могилы супругов Пак, которые в Корее считались без вести пропавшими. Будучи знаменитыми археологами, весть об их жестоком убийстве уже разлетелась по всей Корее. В поимке преступника оказали незаменимую помощь семеро молодых людей корейской национальности, один из которых пострадал. Они предпочли скрыть свои личности, поэтому имена этих героев не будут оглашены…» Далее Юнги не стал слушать. Он просто сидел на белой лавочке и вдыхал воздух чистящих средств и лекарственных препаратов. Любимый кофе в пластиковом стаканчике, что заботливо принес Джин, давно остыл и на вкус ощущался как яд, который разъедает внутренности. Юнги никогда так сильно не беспокоился, никогда так сильно не выходил из душевного равновесия и не испытывал глубокий шок, такой, что говорить после не представлялось возможным. Полиция, которая прибыла им на помощь вчера — а уже казалось, что произошло это неделю назад, так время проходило для него — была вызвана Намджуном еще тогда, когда они скрывались от преступника в кустах и не знали, что Чимин будет схвачен. Почему именно Чимин? Джин сидит в палате и ждет, пока его друг очнется. Намджун сидит рядом с ним и надеется, что операция прошла успешно. Тэхен держит руку Пака с маленькими пальчиками и удивляется размерам ладошки девятнадцатилетнего юноши. Чонгук тоже расположился у самой койки и гладит светлые волосы, что кажется светятся в лучах заходящего солнца оранжевым. Хосок стоит у окна и щурится от этих же самых лучей, постукивая пальцами по подоконнику и стараясь не выражать внутреннего беспокойства. Ни к чему. И только Юнги сидит в коридоре больницы, пока суетливые медсестры бегают туда сюда, чтобы спасти как можно больше жизней или избавить от физической боли пациентов. Чертов Юнги, который пьет дурацкий холодный кофе и не может успокоить свои чертовы нервы, не может унять дрожь в пальцах и не ерзать каждые десять секунд. Юнги не спас, не остановил, он просто валялся на полу каменистой пещеры и сверлил взглядом спину того вьетнамца, что нож к горлу приставил лучше бы ему. Он бы и не догадался, что сделал Чимин, если бы не увидел нескрываемый ужас на лицах друзей, что были едва видны в лунном свете. И этот звонкий крик Тэхена, что ознаменовал собой конец всего. Конец чего-то внутри Юнги, это что-то поняло, что старший испытывает более глубокие чувства чем любовь родственника или друга. Чимин никогда не был для него братом, как бы грубо это не звучало. Дайте Мину повернуть время вспять и он бросится на спину этого преступника и будет рычать, как дикое животное, возможно даже откусит ему ухо в порыве гнева, который уже не остановить. Просто дайте. Юнги не со всеми, потому что не считает себя достойным этого. Поэтому он по-тихому оплачивает дорогостоящую операцию, и не будучи глубоко верующим, молится, как никогда не молился в своей жизни. Молится простыми словами, среди которых много «пожалуйста» и «о Господи». Чимин открывает глаза. Не так быстро, чтобы все присутствующие заметили, но и не так медленно, чтобы это не причинило ему своего рода тупую боль. У Чимина операция на шею и красноречивый шрам чуть ниже кадыка, у Чимина острое желание курить и саднящее чувство в горле, будто он непрерывно глотал осколки стекла. Чимин захлебывается от переизбытка воздуха и теплых взволнованных пяти пар глаз, что уставились на него. Что-то напоминает. Но на этот раз ему уютно под таким пристальным наблюдением, потому что он с этими людьми и в огонь и в воду. Как же он счастлив, что все они живы и улыбаются ему, кто-то, например сентиментальный Тэхен, даже сквозь слезы. — Не плачь, глупый, ты же мужчина, — это первые слова, которые он произносит после сложнейшей и тяжелейшей операции в его жизни. Тэхен не выдерживает и начинает рыдать, зарываясь лицом в грудь пострадавшего, обтянутую больничной рубашкой в цветочек. Подвывает там приглушенно, как голодная волчица и дышит дышит дышит, потому что раньше от беспокойства не очень получалось, чтобы полной грудью и с облегчением. — Какой же ты дурак Пак Чимин! — осуждающе произносит Чонгук, что в отличие от своего парня старается держать себя в руках, хотя глаза предательски блестят. Эти добрые и по-оленьи хитрые глаза. Юнги слышит вой, который несомненно принадлежит Тэхену, слышит приглушенный голос Чонгука, который обычно скуп на эмоции если это не Тэхен. Первое время Чон вел себя со всеми в компании настороженно, кроме Тэхена. Не раз старший замечал, как макнэ прижимает к себе Кима ночью и подозрительно смотрит на каждого, будь то Хосок или Джин, которые проходят мимо. Даже Юнги, который с лицом «не подходи, а то убью тебя» быстро привык к этим ребятам, к которым невозможно не проникнуться симпатией. Юнги скуп на эмоции, но его душа требует любви, которую он не смог получить от приемных родителей. Что было, когда он услышал, что супруги Пак погибли от рук маньяка, так глупо и опрометчиво отправившись на тот чертов остров? Да ничего. В груди не екнуло, потому что они были для него чужими людьми. Да, вы наверняка подумали, что со стороны Юнги тогда искать их было бы более чем абсурдно, но он не мог противится назойливой мысли о побеге из порочного круга повседневных дней. Он желал свободы от вечной опеки и присмотра со стороны людей, которые и не знали о нем толком ничего, только работали, работали и работали. Юнги так и не понял, зачем они забрали его обманным путем из роддома, но прихотям богатых людей в этом мире принято потакать. И прямо сейчас Юнги готов отпустить, плакать не готов, но отпустить может быть. Поэтому он выкидывает в мусорный бак свой экземпляр помятой фотографии, на которой изображены его улыбающиеся родители, чужие ему люди, могилы которых он видел недавно по телевизору. Все его мысли по поводу этого: Чимин будет плакать. Чимин наверняка расстроится. Как ему сказать об этом? Черт, Чимин ведь даже не помнит их. Еще пару минут Чимин позволяет Тэхену виснуть на нем как обезьянке, просто потому что этот тактильный парень не успокоится, пока не урвет себе крепкие объятья. Чимину становится интересно, насколько велик его шрам и будет ли он его стеснятся в будущем. Придется ли ему носить модные шарфы, широкие чокеры, водолазки с высоким горлом и прочее. А как насчет того, чтобы смущенно прятать взгляд, когда другие люди заметят этот уродливый дефект на шее? Как сказал бы Мин Юнги — его старший брат: — А не плевать ли? И Чимин не может с ним не согласится, но все равно беспокоится, потому что Пак любит комфорт, но красоту не меньше. Ему нравится чистая и идеальная шея с несколькими яркими родинками на ней, а не шрамы внушительных размеров. Когда Чимин опускает туда взгляд, то не видит никаких следов, потому что физически не может, но под взглядами друзей как-то расслабляется. Он замечает, что не хватает одного, самого важного. Более безэмоцианального и равнодушного человека Чимин еще не встречал, поэтому его тянуло и манило к старшему. Все новое и неизвестное притягивает, и Чимин не смог сопротивляться этому притяжению. Неправильно — скажете вы, зато приятно — ответит вам Чимин. Все, что понял Чимин с начала своего знакомства со страшим братом, так это то, что не нужно бояться того, что ваши чувства отличаются, ведь любовь не имеет классификаций и не объясняется теориями науки, также не имеет официальных доказательств и не описывает, почему сердце ускоряет свой ритм и по какой причине. Наука в данном случае бессильна, потому что постигать нужно не умом, а чем-то, что внутри тебя. Чем-то, чего Чимин недавно мог лишиться, уйдя из этого мира навсегда, в диком желании сделать себя мучеником. Чимин смотрит в окно, наблюдая за тем, как солнце бросает свои последние лучи, чтобы потом скрыться. Оно приучило людей, что всегда возвращается после долгой ночи. Ну, а что если оно больше не вернется на небеса? Что тогда случится с людьми, которые стали зависимы от его тепла. Чимин сравнивает эту зависимость со своей, которая появилась не так давно, но уже смогла пустить корни в его одиноком, жаждущем ласки и тепла сердце. Что если он больше не увидит Юнги? Что если… Ребята улыбаются и смеются, пытаясь развеселить парня, что на больничной койке притих и руками нащупывает свой шрам. Джин неудачно шутит, как умеет, честно говоря готовить у него получается гораздо лучше, а Хосок смеется, потому что единственный в палате находит сказанное смешным. Чимин для приличия улыбается и ловит себя на мысли, что чувствует себя как дома. Не в этой больничной палате как дома, а с этими людьми. Дом, там где слышен звонкий смех Хосока, громкий бас Намджуна, шутки Джина, квадратная улыбка мальчика-русала Тэхена, серьезные глаза взрослого не по годам Чонгука… И конечно Юнги, который всегда сидит дальше всех, но является частью всего этого, для Чимина — самой главной частью. Эти мысли прерываются тихим открытием двери и робкими мягкими шагами. Юнги не смотрит ему в глаза, на его щеке красный след от пощечины Чимина, о которой младший пожалел уже сто раз. Все затихают и смотрят на новоприбывшего. — Я рад, что ты в порядке, — разрезают тишину его хриплый голос, а все как будто вздыхают от облегчения, ведь старший выглядит уже не так плохо, по сравнению с тем, когда вчера вечером Чимина, истекающего кровью едва успели вовремя довезти до больницы. Никто ничего не говорил, но ребята заметили, что рука Юнги тогда неустанно тянулась к руке Чимина, а потом из-за каких-то маниакальных мыслей отдергивалась. — А теперь пора взглянуть в зеркало. Ты готов? — спрашивает рядом сидящий Тэхен и достает не пойми откуда внушительных размеров зеркало. Не спрашивайте. Чимин сглатывает и кивает. Момент истины. Швы наложены аккуратно, но шрам определенно будет с ним до самой могилы. Короткие пальцы проходятся по шее и чуть выше ключиц, кажется Юнги даже следит за этими незамысловатыми действиями, сам не зная зачем. Этот момент кажется каким-то интимным, в котором должны находится только Чимин и зеркало напротив. Пак недовольно поджимает пухлые губы, и Юнги начинает казаться, что это уже выглядит откровенно. Младший сейчас похож на девушку, которая заметила пару лишних сантиметров в талии и целлюлит. Это заставляет смутится и улыбнуться одновременно. И как давно в Юнги заложены такие действия, как «засмущаться словно маленькая девчонка» и «отвести глаза в попытке остановить приступы восхищения и эстетического удовольствия»? Чимин устало вздыхает и передает Тэхену его огромное переносное зеркало, которое тот прячет в свою, кажется, безразмерную сумку. Попахивает каким-то колдовством. Как только Чимин хочет прокомментировать ситуацию, медсестра входит и сообщает на ломаном английском, что только один человек может остаться с больным: всех остальных она любезно просит покинуть помещение. Ребята начинают громко спорить, кто же останется с Чимином. — Я смогу его развлечь, ведь мы одногодки, правда Чимин-и? — говорит Тэхен, открыто выступая против заботливой мамочки Сокджина. Старший тоже изъявил желание остаться, потому что только он знает слово «забота». — Я мог бы… — начинает Намджун. — Нет, — одновременно поворачиваются на звук Тэхен и Джин. В этот момент они очень похожи на разъяренных коршунов. — Я тоже хочу провести время с Чимином-хеном этой ночью, — вставляет пять копеек макнэ, который вообще во всей этой ситуации лишний. Без шансов. — Только попробуй мне изменять с ним, Гукк-и, — сладко угрожает Тэхен и тянет свои длинные руки к шее младшего, чтобы снова шутливо начать душить, любя естественно. — Пусть с ним останется Юнги, им многое нужно обсудить. Тем более он старший брат Чимина, — доносится с подоконника голос Хосока, который старается мыслить здраво в отличие от глупого старшего хена и младших. Спасибо, что напоминаешь об этом, Хосок, — думает Чимин и сжимает простынь в руках, чувствуя, как спина под рубашкой стремительно потеет. — Йа! — вскрикивает Чимин, когда уже не может стерпеть громкого спора Тэхена и Джина, между которыми образовалось напряжение. — Камень, ножницы, бумага! — начинают скандировать они, и Чонгук, который тоже втянут в игру, которая на протяжении столетий может решить все споры без кровопролития. Чимин хватается за шею и кричит о том, что швы разошлись, а все присутствующие начинают обеспокоенно метаться по палате. Сокджин вообще чуть не нажал на кнопку тревоги, но ему не дал сделать этого Чимин, обман которого был раскрыт. — Как тебе не стыдно так пугать нас, Чимин-а? — качает головой Намджун и отворачивается, будто обижен до глубины души. — Вы не оставляете мне выбора. Со мной останется Юнги-хен. Все удивленно уставляются на смущенно улыбающегося Юнги, который сам в шоке от такого выбора, но в глубине души чувствует себя победителем в войне, в которой даже не принимал участия. То, что младший выбрал его, очень льстит. — Почему Юнги? — спрашивает за всех Чонгук. — Потому что он не претендовал и потому что он мой любимый хен, — Чимин решает, что в его положении может и поиздеваться. — Как любимый хен? Я думал, что я твой любимый хен! — вопит Джин, из которого так и прет материнское чувство и забота о младшем. Чимину льстит, но с другой стороны, такая чрезмерная опека напрягает. — Вот значит как, — кивает Намджун и посмеивается, потому что понимает, что младший решил вывести из себя своих хенов. Юнги решает пропустить мимо ушей последнюю реплику Чимина и этот фарс, который его друзья устроили в тихой больничной палате. — Нам и правда пора, — Хосок — голос разума среди этих балбесов. Чимин одаривает его благодарной улыбкой, но не такой яркой как обычно. — Камень, ножницы, бумага сосет. Самая тупая игра, которая только… — начинает говорить Тэхен, который обращается к ушедшим вперед Джину и Чонгуку. — Так не играй в нее, придурок, — говорит Намджун, улыбаясь ярко Чимину, с ямочками. А ведь младший и не думал, что увидит их снова. Был на пороге смерти. Он готов объявить себя чертовой королевой драмы прямо сейчас, потому что лежит на этой больничной койке в смешной пижаме с цветочками и начинает смеяться. Да причем так сильно, что живот болит. Это реакция его организма на то, что он все-таки жив, и смерть показала ему средний палец, отказавшись брать в свои руки молодого девятнадцатилетнего юношу. Даже смерти он такой не нужен. Мысли о скорой кончине, которая так и не наступила, волновали бы его больше, если бы перед кроватью не стоял Юнги, который только одним взглядом умоляет приземлится на нее. Юнги умоляет, Чимин наконец дожил до этого гребаного момента, когда нужно снимать на камеру. Старший замечает, как младший осторожно кивает, но все также пристального смотрит на человека, с которым проведет ночь. Подумать только. — Я не знаю, почему ты выбрал меня, но спасибо, — шепчет Юнги, будто боится спугнуть ту самую атмосферу, что тихо прокралась в палату. Вид такого хена делает Чимину больно, и это не из-за того, что у него была операция на шею и сейчас там красуется дурацкий шрам, который кажется ему самой отвратительной вещью в мире. — О чем ты говоришь, Юнги-хен? Будто они разговаривают в первый раз. Будто и не было того случая возле водопада. Будто снова они неловкие и замкнутые по отношению друг к другу. Слова не подобрать, а ладони потеют, что заставляет нервничать еще больше. Это нечто большее, чем отношение разлученных родных братьев, Чимин видел такое в фильмах и знает, что их отношения не охарактеризуешь таким образом. Юнги и сам не знает о чем говорит, потому что несколькими часами ранее он потерял самообладание из-за Чимина. Он мог потерять самого Чимина, который словил где-то глупую самоотверженность и решил, что его смерть спасет их жизни. — Я покажу тебе кое-что, — спустя пятиминутного молчания говорит Юнги. Чимин думал, что в эту ночь они будут много молчать, но кое-чего он не знал. Не знал, что ему посчастливится забраться на крышу этого высотного здания, где была расположена больница. Чимин открыл рот от удивления, потому что и не знал, что пока был без сознания, его перевели в главную больницу Афин. Лестница была длинной, но Юнги все время расплывался в ободряющей улыбке, чем изрядно бесил. У Юнги было дикое желание взять Чимина за руку, потому что растерянность в глазах младшего не угасала пока они преодолевали узкие лестничные пролеты. Им нельзя здесь находится, но старший имеет некое очарование, когда очень захочет: дежурная медсестра не устояла, слава Богу бедняжка сидела в этот момент. Юнги — угрюмый и необщительный парень, делает удивительные вещи, которые прежде не делал, о которых и не думал. Пак Чимин меняет его одним только своим появлением в его жизни. — Ах, — выдохнул Чимин, когда металлическая дверь на крышу распахнулась. Он чуть не споткнулся о собственные ноги, когда увидел тысячи звезд на темном небе, что сияли, казалось, только для них двоих. Вся эта ситуация напоминает сцену из какого-то до жути сопливого и захватывающего фильма, где главные герои творят беспредел, нарушают законы и сходят с ума от любви. Где главная героиня все время плачет от переизбытка эмоций, а крутой парень подставляет свое плечо для нее. Вот только есть одно «но», Чимин не сопливая героиня, а Юнги бы точно не позволил мочить свою кожаную куртку, которая так красиво обтягивает его узкие плечи. Сладкий порыв ветра дует в лицо, и Чимин понимает, что может и заплакать, но не хочется позорится перед хеном, который несомненно будет переживать. У Чимина шок, звездное небо перед глазами и дикое желание курить. Снова. Как только он об этом думает, то ему в грудь с легкой руки прилетает пачка сигарет. Его любимые. — А… — начинает говорить парень, но фыркает, когда ловит зажигалку, предусмотрительно брошенную ему. Юнги не смотрит, как брат затягивается, но недовольно морщит нос, зарываясь в воротник любимой куртки. Так они и стоят. — Чимин-а, — зовет Юнги, привлекая внимание младшего, хотя это и не требуется, потому что светло карие глаза пожирают его профиль, — твои…наши родители, — он спотыкается о свои же слова и глотает подступивший ком в горле. Так нечестно. Он не плакал, когда узнал, но сейчас… Его просто прорывает: живот скручивает спазмом, а глаза застилает пелена. Огни ночного города плывут, как при зрении минус восемь, а звезды осуждающе смотрят с неба. Они и не представляют как больно. — Их убил этот псих. Они умерли. Юнги смог. Его голос почти не дрогнул, но он не считает это достижением, потому что получит в награду грустный взгляд Чимина и дрожащие уголки губ. Сигарета вываливается у него из пальцев и шипит от соприкосновения с холодным бетоном. Шипит, как и сердце Чимина, что буквально на сковородке жарят и маслом поливают. Он чувствует сожаление, облегчение, смятение и полнейшую растерянность, что несомненно разрывают его изнутри. Младший сжимает короткими пальчиками свободную рубашку в цветочек и заходится истошным рыданием, которое почти без слез, от которого горло дерет, а потом голова наутро болит. Старший сжимает губу до крови и обвивает подрагивающие плечи такого слабого парня худыми руками. Осторожно и медленно, будто боясь сломать то ценное и хрупкое, что олицетворяет собой Чимин. Мокрый нос Пака ударяется о крепкую грудь, отчего парень внутренне вздрагивает и даже умудряется в таком состоянии удивится. Юнги, который не любит животных, плачущих детей (да и вообще детей), и назойливых людей, просто берет и обнимает. У него это получается до смешного неловко и несуразно, но Чимин чувствует, что старший старается. Он вздрагивает, когда бледные худые пальцы впиваются чуть ниже его лопаток и оглаживают, надавливают. Можно только позавидовать тому, как непринужденно голова Пака ложится на плечо Юнги, который с ним одного роста. Это позволяет уткнутся в воротник кожаной куртки и вдохнуть запах Юнги, его индивидуальный и неповторимый. Юнги теряется, когда чувствует всхлип младшего и его дыхание прямо на своей шее. То место, куда Чимин зарывается носом, горит и щекочится из-за сбивчивого дыхания. Пак шмыгает и не может унять дрожь во всем своем теле, ощущая поглаживания больших ладоней по спине. Юнги никогда не обнимал, его никогда не обнимали, а тут… С таким отчаянием и самоотдачей за него цепляются, будто он — единственное, что есть в жизни Чимина. Рука помощи, поддержка, сильное плечо, старший брат. Так вот каким он должен быть. Забудьте о том, что Чимин не главная героиня сопливой драмы, потому что он благополучно исправил это. Он не хочет проявлять слабость, но прижимается к Юнги. Он не хочет проявлять слабость, но воет ему в шею. Он не хочет проявлять слабость, но уже слишком поздно. Когда Чимин чуть успокаивается, примерно минут через пятнадцать, но Юнги кажется, что проходит не меньше часа, он отстраняется и улыбается, смахивая блестящие слезинки со своих ресниц. Старший никогда не думал, что его может очаровать такая картина, но это случается. Чимин, с раскрасневшимся носиком и красными глазами — это самое красивое, что он видел за последнее время, а они, на минуточку были сейчас в Греции, в самом что ни на есть раю. Младший кивает, будто хочет сказать, что успокоился и теперь может вступать в диалог. Они расстилают одеяло, принесенное предусмотрительным Юнги, и еще пару минут молчат, вдыхая в легкие свежий воздух и приводя свои мысли в порядок. Чимин только сейчас понял, что был слишком расстроен и потерян, чтобы вдоволь насладится хоть какой-то близостью со старшим. — Я совсем не знал их, — нарушает тишину Юнги, стараясь избегать зрительного контакта с Чимином. Младший кивает и натягивает рукава рубашки на запястья, так, чтобы были видны только кончики пальцев. Юнги мажет взглядом по его рукам и думает, что это достаточно мило. — Я понимаю. Тебе в этом плане проще, — найдя в себе силы, отвечает Чимин и прячет руки от постороннего взгляда. Юнги не знает, куда деть руки, поэтому начинает перебирать металлический браслетик на запястье с фигурками разных животных. Младший раньше не видел этой вещи. — Няня подарила, — поясняет старший, — она для меня все. А у Чимина не было такого человека, который когда-либо был для него всем. Наверное, это очень здорово. Из-за того, что он думал о таком, то потерял способность к словообразованию, и Юнги снова начал говорить: — Я так хотел их найти… Когда то, чего ждёшь, не происходит, это самое трудное. Ожидания, которые не оправдываются. Это выдержать труднее всего. Чимин снова не ответил, потому что не был в состоянии, дрожь пальцев человека, сидящего рядом с ним, приносила огромную боль. — Ты же не оставишь ребят из-за того, что мы сделали все, что могли? — бормочет Юнги. Он и правда хочет узнать ответ на свой вопрос. Чимин закусывает губу и корит себя за то, что у него есть какие-то сомнения, когда в глазах Юнги только уверенность и надломленность в хорошем смысле, корка льда в его зрачках оттаяла. Казалось, что она будет там вечно, но нет. — Я нуждаюсь в них, а они нуждаются во мне. Мы уже связаны. Куда уж проще. И на лице Юнги рождается широкая улыбка. Такая, что Чимин даже теряется и уставляется в эти лисьи глаза, которые оказывается умеют так здорово блестеть и становится меньше. — А ты, хен, ты оставишь их? — Навряд ли. И этот ответ устраивает их обоих, потому что они оба знают, что нет. Не оставит. Куда уж проще.