En enkel till ingenstans (А One-Way Trip to Nowhere)

Какая гадость этот снег, а как красиво выглядит издали. Сплошной обман. Эрнест Хемингуэй — «По ком звонит колокол»

*** В кафе не оказывается ни одной живой души, кроме их самих. Бармен остервенело драит до блеска вереницу кофейных чашечек. Арьергард белого фарфора — слепит не хуже снега. Они почти не разговаривают. Ильза знает, что это, по большей части, ее вина — она умела молчать так красноречиво, что мало кто решался открыть рот, пока она не заговорит первой. А тех, кто решался, она могла пересчитать по пальцам. Помнится, дядю это жутко бесило: он-то говорить никогда не боялся. На свете априори не существует пугливого ирландца, но дядя ото всех ирландцев отличался настоящей свирепостью. Именно поэтому она не поехала к нему, хотя могла бы: Скалистые горы* — место ничуть не хуже Саннвиксфьеллет.** Впрочем, всё это абсолютно не важно. Кофе, что заказывает ее новый знакомый, оказывается по-настоящему вкусным: крепким и хорошо сваренным, обжигающе горячим, с умеренно подслащенной горечью. Ильза не говорит ему, что обычно предпочитает кофе без сахара: не говорит по той же причине, почему не спрашивает его имени и не делится своим — это больше не имеет никакого значения. Теперь не имеет. Ничто больше не имеет значения. А снег все валит и валит. А может быть, всё наоборот? Может быть, она ошибается, и всё имеет значение, острое значение, именно сейчас, в эту самую секунду? Но ведь метель не прекращается. Ильза видит вихрь собственными глазами, стоит лишь взглянуть в окно, потому что она так и не смогла перебороть себя и сесть ко входу спиной. А жаль — сбежать было бы гораздо проще. Да чушь все это. Полнейшая чушь. Ее не заставит передумать даже чашка кофе. Ильза допивает напиток залпом — из предосторожности — с варварским наслаждением обжигая рот и гортань; стараясь запомнить, как по пищеводу прокатывается раскаленная лава, чтобы огнем осесть в желудке. По крайней мере, кофе действительно хорош. Как кофе приговоренного к смерти. Эта мысль Ильзу изрядно веселит, и она непроизвольно дергает уголком рта, глядя в окно на бушующую метель.  — О чем задумались? Ильза вздрагивает. Её добрый самаритянин (черти его принесли, что ли?) изучает её внимательным взглядом, от которого у Ильзы все буквально холодеет внутри, потому что она вдруг видит его. Все это кофе, будь он неладен: согревшись, она будто поневоле вышла из оцепенения, внезапно увидев, по-настоящему увидев, с кем же разговаривает. Ильза пожимает плечами, чтобы не выдать своего смятения; старается не обращать внимания, но глаза словно прожигают изнутри кислотой.  — Снег, — она снова отводит взгляд к окну, позаботившись о том, чтобы движение не выглядело слишком поспешным. — Он бывает очень красив. Да, бывает. Действительно бывает — Ильзе даже нет надобности лгать, потому что она слишком хорошо все помнит. Помнит, как в детстве снежинки ласкали её щеки, оседали на ресницах, она ловила капельки языком, совершенно не боясь простудиться, а мама её совсем не ругала, а наоборот, смеялась своим звонким, словно переливы колокольчиков, смехом, лепила снежок и запускала его прямо Ильзе в голову. Ильза принималась визжать, не успев отскочить в сторону, а вслед за этим разворачивалась настоящая снежная битва. Она помнит, как упоительно, как хорошо было кататься на лыжах, чувствовать, что паришь в воздухе, находясь при этом на земле, когда ей казалось, что ещё чуть-чуть и она действительно взлетит, по-настоящему взлетит, взметая за собой пласты снега; помнит тянущую боль в мышцах, порожденную проведенными на морозе часами, как отец заставлял её бегать и прыгать кругами, чтобы она не закоченела. Да, Ильза помнит. Разве что вспоминать себе запрещает. Но место, где она находится сейчас, снимает с неё все запреты. Почти все. Папа любил снег. Мама же любила отца настолько сильно, что всё, что имело к нему непосредственное отношение, казалось ей само собой разумеющимся фактом. А Ильза просто любила их обоих, безусловно, не задаваясь вопросами, потому что с ними у неё никогда не возникало нужды спрашивать о чём-либо. Пока однажды на них не обрушилась лавина. С тех пор, мало кто был способен ответить на её вопросы. Впрочем, одно Ильза запомнила твёрдо и на всю жизнь: горы красивы только издали. А стоит к ним приблизиться — всему наступает конец. Ильза так и не сумела забыть об этом. И все равно продолжала преодолевать хребет за хребтом с принципиальностью, незаметно для неё самой превратившейся в ненависть. Она смотрит на свой последний хребет; свою финишную прямую. Он смотрит тоже. Ильза греет закоченевшие руки о холодный фарфор давно опустевшей кофейной чашки и старается не замечать чужого отражения в стекле: сердце вовсе не от него бьется слишком быстро. Просто ей не нужно было пить кофе. У нее сотрясение мозга, ей нельзя пить кофе. А впрочем… это тоже уже не важно. Ничего не важно. Уже ничто не важно, но она остается не в силах смотреть на чертово отражение совершенно незнакомого ей мужчины, что сидит напротив, без содрогания в сердце. Рыжие волосы. Медно-ржавая пятидневная щетина. Отец всегда бывал гладко выбрит, но сейчас, тайком разглядывая и стараясь не замечать (да только с треском проваливаясь — профессиональная привычка, черт ее раздери) абсолютно чуждого ей человека, Ильза думает совсем не об отце. И не о матери. Хоть они оба и смотрят на нее сейчас — словно бы откуда-то издали, тихонько ожив внутри нее, приподняв давно уснувшие головы. «Мы близнецы, мамочка! Мы словно близнецы!» Ильза неслышно стискивает зубы. Ее странный незнакомец (самаритянин хренов) отводит взгляд от окна, чтобы вновь сосредоточить внимание на ней. Ильза начинает всерьез задаваться вопросом, а не промахнулась ли она с выбором — надо было ехать не в Берген, а еще дальше, в Гейрангер, *** к примеру, — когда замечает, что он вертит в пальцах незажженную сигарету. Зажигалка и изрядно помятая пачка лежат рядом с его чашкой из-под кофе, тоже давно опустевшей. Ильза бросает быстрый взгляд на марку. Смотрит не моргая. «Кэмел». Ха. Ну надо же. Дядя курил такие же. Кстати, Брандт тоже. Наверное, до сих пор курит. Для дяди все едва не закончилось фатально, и она возненавидела курение всеми фибрами, а потом и вовсе ушла из дома, чтобы не видеть, как он тоже умрет. Он не умер. Но домой Ильза так и не вернулась.  — Вы замерзли. На этот раз Ильза не вздрагивает. Она натягивает на лицо самую лучшую из своих улыбок и смотрит ему прямо в глаза. Спрашивать как его зовут она по-прежнему не собирается.  — Не стоит так волноваться. Я сама виновата. Отдала за эти перчатки от «Шанель» восемьсот долларов, а греют они не лучше десятидолларовых. На следующую прогулку возьму те, что утеплены изнутри. Он кивает. Ильза продолжает улыбаться, а затем вновь переводит взгляд к окну. По-своему, она даже не врет. Ей действительно понадобятся хорошо инсулированные профессиональные перчатки, иначе руки закоченеют раньше времени и ей не удастся сделать то, что она задумала. Снегопад сошел на нет — в темноте неба робко кружат лишь редкие хлопья. Всё вдруг становится таким, как она помнит: помнит и ненавидит — обманчиво тихим, манящим, не таящим в себе угрозы, но Ильза все равно думает об этом с замиранием сердца. Скрип снега под лыжами; лыжные палки взрезают, взбивают пласты снега, уходя глубоко в землю, потому что она скользит вниз — ноги сжаты, колени согнуты, она твердо чувствует землю и летит свободно, будто камень со скалы или птица. Еще чуть-чуть, и можно будет оттолкнуться и подпрыгнуть для прыжка с вращением: мгновение, когда ты замираешь в воздухе и в то же время словно летишь, паришь на высоте, чтобы потом опять оказаться внизу, и так дальше и дальше вниз, до следующего прыжка, который будет еще выше. Скоро она запрыгнет на самую недосягаемую высоту. А потом — кубарем скатится с нее вниз, чтобы упасть, так и не почувствовав дна. Ильза берет перчатки и встает из-за стола. Он встает тоже, но (и слава богу, хоть в бога она уже не верит) не предпринимает ничего, чтобы помочь ей надеть пальто. Ильза улыбается и благодарит с безукоризненно естественной фальшью в голосе:  — Спасибо за кофе. — За бумажником Ильза не лезет: чутьем догадывается, что он не позволит. — И прошу прощения за то, что доставила вам столько неудобств. Он отмахивается от ее извинения как от назойливой мухи:  — Отнюдь. Но я так полагаю, что своего имени вы так и не скажете. Ильза позволяет себе улыбнуться чуть более искренно. Медленно качает головой.  — Прощайте. Она незаметно стягивает со столика оброненную им сигарету перед тем, как выйти за дверь. Табак крошится в коже перчатки. Ильза мнет пальцами фильтр. А метель действительно стихла. Словно узнала ее и сменила гнев на милость. Почему-то обстоятельствам не пришло в голову сжалиться, когда Ильза буксовала колесами на льду, тщетно пытаясь вывернуть руль. Вот в чем разница. В тот день снега не было. Снег выпал ночью, улицы не успели засыпать дорожным реагентом, но лед был тонким, неплотным, и Ильза понадеялась, что сцепление выдержит — она все равно собиралась бросить машину в аэропорту. Сцепление ни черта не выдержало. Хотя могло бы, если бы автомобиль не протаранили сзади. И сбоку, но удар пришелся не на сторону водителя. Дальше она не вспоминала. Все еще не могла себя заставить. Ильза затягивает шарф вокруг шеи и медленно бредет прочь, направляясь в сторону гостиницы, стараясь не думать о чужом взгляде, что наверняка смотрит ей в спину. Это ничего не значит. Отступать слишком поздно. Да и незачем.