En enkel till ingenstans (А One-Way Trip to Nowhere)

Мечтаем мы до умопомраченья, Мечтой сменяя прежнюю мечту, — Так убегаем мы от скудной яви В пестрящую мечтами пустоту Харри Мартинсон — «Аниара»

*** Номер — разумеется — для некурящих. Ильза прячет ироничную усмешку за облаком дыма. Никотин обжигает легкие горечью, но в целом не вызывает никакого эффекта — ни кашля, ни рези в глазах. Ильза помнит, что такое бывает, когда подолгу вдыхаешь сигаретный дым, даже если сам при этом не куришь: организм привыкает к гнилостным парам воздуха и попросту перестраивается. Словно тлеет изнутри. И все-таки это отвратительно. Детские воспоминания накатывают липким комом: странно, что ее все еще не тянет блевать. Хоть чуть-чуть. Совсем. Слегка. Немножко. Немножко отвратительно, да, немножко ужасно — совсем немножко.* Даже в ее голове это звучит неправильно — сухо и безжизненно, как песок, что пропускаешь сквозь пальцы, а после остается пустота: словно она действительно разучилась даже думать на родном языке.** Ничего. Ни-че-го. Ничего. Ingenting.*** Терция вверх. Терция вниз. Вниз. Вниз. Вниз. Она вспоминает о датчиках дыма. Окурок улетает с балкона в темноту ночи, завихряясь в полете одинокой маленькой кометой. Снегопад унялся совсем, но воздух успел стать лишь еще холоднее; Ильза по инерции обнимает себя за плечи, бессмысленно вглядываясь в ночную пустоту. Ей чудится, будто с её наблюдательного пункта можно разглядеть едва ли не весь Бергенский полуостров; впрочем, не такая уж это и чушь, если подумать. Но разве теперь это имеет значение? Ильза заходит обратно в комнату, наглухо затворив за собой балконные двери. Внутри она по-прежнему ощущает лишь пустоту — как после атомного взрыва. А к постоянному бас-барабанному ритму головной боли она давно успела привыкнуть: сотрясение мозга ей не в новинку. Слабое, впрочем, утешение, не правда ли? Раздеваясь, она старается не смотреть на себя в зеркало. Душ больше смахивает на добровольную пытку кипятком. Ильза все думает об этом, пока моет волосы без шампуня, стараясь не намочить запекшуюся корку на голове, которую на самом деле, конечно же, хочется разодрать к чертям собачьим. Вместо этого Ильза просто выключает воду и выходит из душа. Отражение в зеркале смотрит на нее мутной рябью. Она не протирает стекло. Забавный был случай: ее однажды собирались запытать до смерти горящей сигарой. Она сделала все так, как учили: успела приготовиться к неизбежному, успела принять грядущую боль и абстрагироваться от нее, но терпеть так и не пришлось. Грянул выстрел, сигара взвилась кривой дугой, а ухмылка на лице их объекта превратилась в выкрик боли. Но она не успела сказать разъяренному и вконец обезумевшему Брандту, что выжигать глазное яблоко объекта, какой бы распоследней мразью тот ни был, вовсе не обязательно. Не успела? Или не хотела? Так или иначе, Ильзе пришлось вмешаться. Она всадила пулю в лоб ублюдку, лицо которого уже больше походило на кровавое месиво. Не лицо, а ошметки фарша. Он был давно мертв, когда Ильза выстрелила, но дело было совсем не в этом. Тогда она впервые испугалась. Не Брандта, конечно, нет: его Ильза никогда не боялась, даже во время приступов бешенства и чрезмерной паранойи. И не того, что ей пришлось врать перед сенатским комитетом, чтобы оправдать его поступок. Нет, Ильза испугалась тогда совсем-совсем иного. И вот теперь ее страх сбылся. Но это еще можно было пережить. Она так и не смогла выбросить те билеты на рейс до Стокгольма. Две тщедушные бумажки по-прежнему лежали запертыми в ящике стола у нее дома — в той комнате, в которую Ильза больше не заходила. И вряд ли когда-нибудь зайдет снова. Но и это уже неважно. Ильза рада, что он жив, правда рада; она даже надеется на это, потому что все остальное действительно потеряло для нее всякое значение. Перед сном она заглатывает две таблетки снотворного. Ей нужна ночь без кошмаров — к полету в бездну всегда стоит тщательно подготовиться. *** Все развивается гораздо быстрее, чем Ильза на то рассчитывала. Не последнюю роль в этом играет ее состояние: на высоте, черепное давление взвивается до пределов, до слепоты перед глазами и фонтанов крови из носа, но Ильза знает, что этого мало, а потому упорно продолжает лезть вверх. Ульрикен, Саннвиксфьеллет, Флёйен — она успевает побывать везде: все горы сливаются в одну смертельную белизну, и Ильза перестает различать, что же громче: свист ветра или же этот непрестанный ритм бас-барабана, железный обруч, что сдавливает в тиски перед тем, как разорвать голову надвое. Она не спускается вниз до тех пор, пока кровь не начнет хлестать из носа, но, странное дело — она еще жива. Часто Ильза подолгу ждет — рухнуть замертво на высоте в несколько тысяч метров над уровнем моря — что может быть прекраснее? Но игры в гляделки со смертью оказываются серьезным испытанием даже для такого упрямого человека, как она. Почему же она никак не может сдохнуть, в конце концов? На седьмой день к головной боли добавляется ощущение, будто горло старательно выскоблили изнутри острым лезвием. Каждый вдох острым когтем впивается в легкие; мертвенная бледность перемежается нездоровым, лихорадочным румянцем; ее бросает то в жар, то в холод. Ильза улыбается своему предсмертному отражению в зеркале, одевается и идет по направлению к фьорду. Пешком. Она не помнит, как туда добирается. Она просто останавливается возле первого подходящего места: лед, стеклянистая поверхность воды, мерцающая перед глазами размытым пятном. Жар сменяется ознобом, у нее дрожат колени, но именно это Ильзе и нужно: шансы, что организм вдруг впадет в анабиоз и тем самым продержится еще несколько минут, равны нулю. Она пытается разглядеть свое отражение в мутной от талого льда воде, словно хочет увидеть себя напоследок. Зрение подводит: в глазах мелькают попеременно то огненно-красные, то черные точки, а боль в горле достигает своего апогея. Ильза даже не замечает, что выплюнула кровь, когда ступает туда, где лед должен оказаться тоньше всего. «Где же ты была так долго, мамочка? Я так соскучилась! Играть без тебя совсем невесело!» Ильза улыбается. Она тоже соскучилась. Краем уха она улавливает угрожающий треск — сигнал, что лед вот-вот надломится под давлением ее тела. Нужно лишь шагнуть еще раз. Еще один раз — самый последний. Она успевает сделать шаг, но не успевает достигнуть цели — воды. Кто-то резко хватает ее сзади и тянет на себя, прижав локти к бокам, чтобы парализовать руки. Лед трещит по швам, но Ильза и опомниться не успевает — кто-то тащит ее как можно дальше от берега, дальше от воды; кто-то намеренно падает, удерживая на себе вес ее тела. Они катятся по земле кубарем, так, что Ильзе никак не удается освободить руки, но кое-что все-таки выходит: втянуть голову в плечи. А затем — резко отвести назад. Затылок взрывается болью. Раздается хруст кости.  — Faen! **** Ильза не помнит, как ей удается вырваться из чужой хватки, но в какой-то момент обнаруживает себя стоящей на карачках — ее рвет прямо на снег. Горло болит зверски; она не понимает даже, что кто-то приподнимает ее, придерживает волосы, да только боль настолько сильная, что кажется, она захлебнется в собственной рвоте, не сумев выблевать все до конца. Да. Не так она себе это представляла. Под конец ее рвет кровью. Кровь хлещет и из носа тоже; кто-то задирает ее голову вверх — Ильза понятия не имеет, кто, да ей и плевать, потому что небо над головой такое яркое, такое ослепительно синее и чистое, до рези в глазах, что впору и заплакать. В последний раз. На самом деле Ильза попросту не осознает, что плачет уже давно: надрывается одновременно рвотой, кашлем и слезами. Кто-то опускает ее к себе на колени — аккуратно и осторожно, повернув голову набок, чтобы она не захлебнулась. Темнота похожа на погребальный саван без колоколов — будто раз! — и щелкнули выключателем. Ильза моргает, глядя прямо в бездонную черноту, отхаркивает сгусток крови, испытывая настоящее облегчение. Так вот какой она бывает. Пустота. Она устала настолько сильно, что даже не успевает разочароваться в том, что в этой пустоте действительно ничего нет. Ничего и никого. Пусто. Одна лишь тьма. Тьма.