Подари мне последний шанс. Утерянная надежда

Ночь опустилась на город странно тихо. Ветер почти не трогал верхушки деревьев, луна выглядела чужой — бледной, как лицо призрака. Мы ехали молча. Я сидела на заднем сиденье рядом с Зейном, слушая, как шины вгрызаются в обочину. Скотт был за рулём, Стайлз — рядом. В машине было тепло, но внутри всё леденело. Место, куда мы ехали, само по себе уже пугало. Но больше всего пугала причина, по которой мы туда направлялись. — Это точно здесь? — спросил Зейн, когда Скотт свернул с дороги и машина замедлилась. — Да, — ответил Стайлз, указывая вперёд. — Автомобиль Тейтов нашли вон там, у сломанного дерева. Когда мы вышли, воздух обжёг лицо. Здесь, вдали от города, стояла тишина — слишком насыщенная, будто сама земля что-то скрывала. — Напомните мне, зачем мы вообще сюда пришли? — пробормотала я, затягивая капюшон. — Чтобы понять, что именно произошло с Малией Тейт, — сказал Скотт. Стайлз шёл чуть впереди, взгляд у него был сосредоточенный, почти болезненный. — Это дело моего отца, — сказал он, оглядывая обстановку. — Он до сих пор считает, что девочка погибла. А я… я чувствую, что она жива. Только не в том смысле, в каком все думают. Я подошла ближе к искорёженной ограде, где когда-то врезалась машина. На стволе дерева виднелась вмятина, как от удара. Трава вокруг была потревожена — будто кто-то совсем недавно здесь бродил. — Это точно не просто животное? — Зейн наклонился и провёл пальцем по остаткам ленты с надписью «Crime Scene». Скотт втянул носом воздух. Замер. — Скотт? — спросила я, насторожившись. Он повернулся ко мне, брови сдвинуты. — Это не человек. Но и не совсем зверь. Я чувствую что-то... разорванное. Смешанное. — Ты думаешь, это Мaлия? — тихо спросил Стайлз. Скотт кивнул. — Я почти уверен. Я обернулась и увидела — Зейн стоял у дерева и смотрел на кору. Он провёл пальцем по выцарапанной линии. Потом ещё по одной. И ещё. — Здесь буквы, — сказал он. — «М. Т.» Или просто «М». Сложно сказать. Как будто кто-то пытался что-то оставить... когтями. Стайлз подошёл к нему и, опершись ладонью на ствол, на секунду закрыл глаза. — Она была здесь, — прошептал он. — Она пыталась выжить. — В ту ночь была буря, — добавил Скотт. — И это объясняет, почему не нашли следов. Но не объясняет, почему вообще не нашли тело. Я провела пальцами по древесине. Она была шероховатой, но под ногтями почувствовалась вмятина, будто оставленная когтем. — Ты думаешь, она стала… как вы? — спросила я. — Или родилась такой, — сказал Скотт. — Если она выросла в теле волка… одна… — пробормотала я. — Это не просто дикость. Это одиночество, боль, страх. Весь мир — враг. — Именно, — кивнул Стайлз. — И если она человек — хоть отчасти — она может не помнить, как быть им. Зейн посмотрел на меня. — Ты хочешь помочь ей, да? Я молча кивнула. — Мы все хотим, — сказал Скотт. — Но для этого нам нужно выследить её. И убедиться, что мы справимся, если она нападёт. — Милая семейная прогулка, — усмехнулся Зейн. — На оборотня. Классика. Стайлз ухмыльнулся, но в глазах читалась тревога. — Завтра пойдём в архив школы. Я хочу найти старые статьи. Может, там что-то будет — детали, которые упустили тогда. — Я проверю участки, где видели волка, — добавил Скотт. — И посмотрю, можно ли взять что-то у Дитона — карту, схему поисков. Я отступила от дерева, чувствуя, как в груди копится страх — не за себя, а за ту девочку, которую никто не спас. Которую, возможно, все просто забыли. И если она действительно всё это время была рядом — в лесах, среди деревьв, одна… тогда мы обязаны её найти. Я не сразу заметила, как изменилась тишина. До этого момента вокруг было спокойно — как это может быть спокойно среди остатков трагедии, — но внезапно воздух стал густым. Почти осязаемым. — Вы чувствуете это? — прошептала я. Скотт, стоявший чуть впереди, напрягся. Он сделал шаг, замер, и вдруг выдохнул: — Она здесь. Прежде чем я успела спросить «кто», из-за кустов справа вышла она. Койот. Но не обычный. Даже я — не обладая звериным чутьём, как Скотт, — чувствовала это. Шерсть на её спине стояла дыбом, лапы напряжены, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Но главное — глаза. Не естественные жёлтые или янтарные. А неоново-голубые. Свечение исходило изнутри, и на секунду я подумала, что смотрю в прожектор, а не в живое существо. — Скотт… — выдохнул Стайлз. — Это... — Это она, — тихо сказал Скотт. — Это Мaлия. Койот замер. Нас трое — я, Стайлз и Зейн — стояли чуть позади Скотта, стараясь не двигаться. Она скалилась, рычала, но… не бросалась. Только смотрела. Слишком разумно. Слишком по-человечески. — Она не хочет нападать, — прошептал Зейн. — Но и не доверяет. — Что ты видишь, Скотт? — спросила я, не отрывая взгляда. Он чуть повернул голову, глаза вспыхнули алым, потом быстро погасли. — Страх. И… сомнение. Она наблюдает. Решает. Койот приблизился на шаг. Я почувствовала, как сердце ударилось в горло. Вдох — слишком короткий. Рядом Зейн не шелохнулся. Стайлз сжал кулаки. — Всё в порядке, — выдохнул Скотт, осторожно поднимая руки, будто пытаясь показать, что мы не угроза. — Мы не причиним тебе вреда. На секунду, короткую и болезненную, мне показалось, что взгляд зверя метнулся ко мне. И вдруг — рывок. Мгновенный, молниеносный, резкий. Койот сорвался с места и исчез среди деревьев, как будто растворился в воздухе. — Нет! — крикнул Скотт и бросился за ней, срываясь с места. Мы остались стоять. Я с трудом вдохнула. — Это точно она? — спросил Зейн, переведя взгляд с пустой тропы на нас. — Глаза. — Стайлз мотнул головой. — Голубые. Только оборотни с сильными травмами… с убийством на совести… — Или с виной, — сказала я тихо, глядя на следы, что ещё не успели исчезнуть. Стайлз нахмурился. — Думаешь, она… виновата в смерти своей семьи? — А если это была первая трансформация? — прошептала я, сама пугаясь от собственной догадки. — В ту ночь, восемь лет назад, была полнолуние. Машина сорвалась с трассы, упала. Может, это произошло не случайно. — Ты думаешь, она обратилась прямо в машине? — медленно спросил Зейн. — И не смогла себя контролировать, — закончила я. — Если она родилась с этой силой… если не знала, что она… такая… страх мог всё активировать. Мать, младшая сестра — может, она испугалась, закричала, тело начало меняться… — И она сама устроила аварию, — выдохнул Стайлз. — Чёрт. Мы замолчали. Я чувствовала, как всё холоднее становится не из-за погоды, а изнутри. — Если так, — продолжила я, голос дрожал, — тогда она живёт с этим восемь лет. В теле зверя. Потому что не может… простить себя. Зейн сел прямо на траву, упершись локтями в колени: — Или потому что не может вернуться. Страх, вина — они могут застревать в теле, в душе. Если она оборотень, но потеряла человеческую суть в ту ночь… ей нужен кто-то, кто напомнит, что она человек. — Мы, — сказал Стайлз. — Мы это сделаем. Я посмотрела в сторону, куда убежала Мaлия. — Сначала — найдём. Потом — дотронемся. Через страх, через ярость. Если она потерялась в себе… мы вытащим её обратно. Скотт появился из-за кустов, тяжело дыша. В его глазах читалась тревога и досада. — Я не успел, — сказал он, подходя ближе. Взгляд его метался по нашим лицам, как будто он надеялся, что кто-то предложит немедленное решение. — Она уходит слишком быстро. Ни на что не реагирует. Я звал её… громко, звал по имени — ничего. Будто не слышит. Или не хочет слышать. Он провёл рукой по волосам, вжав пальцы в затылок. — Такое ощущение, что она... не просто зверь. Будто она где-то глубоко внутри борется сама с собой, но проигрывает. Постоянно. Я кивнула, медленно обнимая себя руками. — Ты видел, как она смотрела? — сказала я, глядя в ту точку, где Малию поглотила темнота. — Она... не просто зверь. Там внутри кто-то есть. Кто-то испуганный и потерянный. Может, она не может вернуться обратно, потому что боится. — Боится чего? — тихо спросил Зейн. — Себя, — ответила я. — Или того, что случилось. Скотт, ты говорил, это произошло в ночь полнолуния? Он кивнул, нахмурившись. — Тогда, может быть, это была её первая трансформация. И она не справилась. Представь: ты подросток, вдруг начинаешь превращаться в зверя, не контролируя себя… И тут — авария. Мать погибает. Сестра — тоже. И ты просыпаешься — вся в крови, в теле зверя. Всё, что помнишь, — крик, металл, шорох шин по асфальту… Ты винишь себя. Не хочешь быть собой. И остаёшься в теле койота, потому что так… проще. Повисло молчание. Даже Стайлз на секунду притих. Только ветер колыхал верхушки деревьев за нашими спинами. — Если ты права… — Скотт сделал паузу. — То её нужно не просто поймать. Её нужно убедить простить себя. — Но для этого нужно, чтобы она снова стала человеком, — буркнул Стайлз. — А мы даже не знаем, как это сделать. Это же не кнопка «отменить». — Мы найдём способ, — уверенно сказал Скотт. — Надеюсь, — пробормотал Зейн. — Потому что у меня ощущение, что она наблюдала за нами. Она ведь не просто убежала. Она… оценила. Поняла. Может, даже запомнила нас. Я поёжилась. Не от страха, скорее от понимания: мы теперь часть её истории. Даже если она этого не хочет. — Ладно, — вздохнул Скотт, посмотрев на часы. — Уже поздно. Надо возвращаться. Мы начали разворачиваться к машине. Но Стайлз задержался у обочины, где остатки старой ограды распластались по земле, перемешавшись с травой и мусором. — Эй, вы идёте? — спросила я, обернувшись. Стайлз не ответил сразу. Он что-то разглядывал. Присел на корточки, протянул руку в траву. И через секунду выпрямился, сжимая в пальцах что-то ярко-розовое, покрытое землёй и сажей. Кукла. Пластиковая, немного обугленная, с оборванной лентой и оторванной рукой. На ней были даже пятна крови. Он молчал, глядя на неё. Лицо было странно напряжённым. — Думаешь, это Малии? — спросил Скотт, подходя. — Наверняка, — тихо сказал он. — Она была ребёнком. Пусть даже подростком. Но кто-то, кто держался за такое… Она взяла бы её с собой. Или просто держала в машине. Он перевернул куклу в руке, и я заметила надпись на подошве туфли: «М.» — Это может стать… якорем, — произнесла я. — Как у тебя, Скотт. Как у всех. Что-то, что вернёт её к себе. — Или хотя бы напомнит, кто она, — добавил Зейн. — Думаешь, она узнает её? — Стайлз сжал куклу в кулаке. — Даже если нет — это хоть что-то. Мы обязаны попробовать. Скотт кивнул: — Тогда берём. Мы снова пошли к машине. Я почувствовала, как холодный воздух начал менять настроение — с тревожного на решительное. Мы все были вымотаны, но уже знали: всё только начинается. И, может быть, кукла с поломанной рукой — это именно тот ключ, с которого начнётся путь назад. Мы молча шли к машине. Стайлз бросил найденную куклу в рюкзак, как будто боялся держать её в руках дольше, чем нужно. Я же всё ещё чувствовала, как в груди пульсирует нечто странное — смесь тревоги, жалости и чего-то похожего на… тоску. За ту девочку, что так и не смогла выбраться из тела зверя. Скотт подошёл к джипу CJ5 Стайлза первым и потянулся к водительской двери. — Я за руль, — сказал он. — Довезу вас до дома. Потом отвезу Зейна в лофт, и сам — к себе. А утром заеду за вами — отвезу в школу. Стайлз фыркнул: — Ты в курсе, что ты сейчас звучал как папа? — Это потому, что у вас обоих — инстинкт самосохранения где-то на уровне тостера. Кто-то должен следить за вами. — Ладно, папа, — пробурчал Стайлз, забираясь на переднее сиденье. Я села сзади, рядом с Зейном. Он выглядел уставшим, но сосредоточенным — пальцы нервно теребили шнурок от куртки, глаза были прикованы к окну. Похоже, он всё ещё переваривал увиденное. Двигатель заурчал, и мы тронулись. Фары разрезали ночную тьму, будто открывая дорогу сквозь сонный, почти мистический Бейкон Хиллс. Город ночью был другим. В нём исчезала дневная суета, оставались только лампы, мягко светящие во дворах, и редкие огни окон — как сигналы от тех, кто ещё не спит. Улицы казались шире. Тени — длиннее. Каждый поворот дороги будто шептал: «Ты всё ещё здесь. И ты видишь то, что другие не замечают». Я смотрела в окно, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Мы ехали мимо школьного стадиона, мимо пустой парковки, где раньше смеялись и болтали после тренировок. Теперь — тишина. Пустота. И ощущение, будто город затаил дыхание, наблюдая за нами. — Она боялась, — вдруг сказал Зейн, не отрывая взгляда от темноты. — Эта девочка. Малия. Ты была права. Я кивнула, хоть он и не смотрел на меня. Где-то внутри всё сжималось. Вина, которую носит кто-то другой, почему-то больно отзывалась во мне. Будто я тоже была виновата. Будто мы все. Стайлз молчал. Что-то думал. Наверняка прокручивал всё заново: кукла, койот, авария… Я знала его слишком хорошо, чтобы не понять — он уже составлял план, выстраивал гипотезы. Скотт сосредоточенно вёл машину, глаза скользили по дороге, но было видно — он слушает нас. Он всегда слушает. Всегда берет на себя больше, чем должен. Мы проехали мост и свернули к дому. Знакомые деревья, стоящие как часовые вдоль дороги. Скрип колёс по гравию. Тихий, сонный воздух. Джип остановился перед нашим домом. Свет в окне кабинета шерифа был выключен — значит, мистер Стилински уже лег спать. Или просто устал слишком сильно, чтобы бодрствовать. — Приехали, — сказал Скотт, оборачиваясь. — Отдыхайте. Завтра будет непростой день. Я кивнула, открывая дверь. — Спасибо, что был с нами, — прошептала я, и Скотт мягко улыбнулся в ответ. — Всегда. — Эй, Скотт, — вдруг сказал Зейн, когда мы уже собирались выйти из машины. — Подожди буквально пару минут, ладно? Скотт взглянул на него с пониманием и кивнул: — Не торопитесь. Только не забудьте, что мне ещё ехать, а не засыпать тут в джипе. Стайлз приподнял брови, когда Зейн вышел из машины следом за мной. — Что, теперь ты ещё и провожаешь, как настоящий джентльмен? — протянул он, с ленивой усмешкой, закидывая рюкзак на плечо. — Ну, я же наполовину британец, помнишь? У нас это врождённое, — подмигнул Зейн. — Да-да, конечно. Осталось только трость и цилиндр, и можно на бал, лорд Дарси, — буркнул Стайлз. — Ладно, я пошёл. А вы там… ведите себя прилично. Или хотя бы относительно прилично. — Сладких снов, Стайлз, — рассмеялась я. — И тебе, сестрёнка. Не заблудись в глазах своего романтического призрака. Он сделал пафосный реверанс, изображая вуаль на голове, и с драматичным вздохом скрылся за дверью. Мы остались на дорожке, освещённой мягким светом уличного фонаря. Тепло ночи слегка касалось кожи, а в воздухе висела та странная, электрическая тишина, которая бывает только после долгого, важного разговора… или после встречи с оборотнем, застрявшим в теле койота. Зейн повернулся ко мне. Его рука медленно потянулась к моей, и пальцы переплелись с моими — уверенно, но не навязчиво. Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ни капли тени. Только свет. И что-то искреннее, невыдуманное. — Я знаю, что ты сильная, Лив, — сказал он тихо, будто боялся спугнуть ночь. — Даже когда тебе страшно. Даже когда тебе больно. И, может, я не всегда понимаю, как тебе помочь. Но я рядом. И буду рядом. Пока ты захочешь. Сердце пропустило удар. Я не знала, что сказать. Просто стояла, чувствуя, как от его слов становится теплее, спокойнее. Будто я действительно могу дышать, несмотря на все эти ужасы, что вплелись в нашу жизнь. — Ты уже помогаешь, — прошептала я. — Просто… будь здесь. Вот так. Он чуть наклонился вперёд, лбом коснулся моего. Мы просто стояли в этом прикосновении. Без лишних слов. Без обещаний, которые трудно сдержать. Только момент. Только настоящее. Потом он отстранился, всё ещё держа меня за руку. — Увидимся утром, — сказал он с мягкой улыбкой. — И, кстати… пусть Стайлз не забывает, что я ещё приду за своей тростью и цилиндром. — Ты явно создаёшь конкуренцию всем романтическим драмам, — ответила я с улыбкой, не отпуская его руку до последнего момента. Он шагнул к машине и сел на переднее сидение. Скотт заглушил музыку, посмотрел на него и спросил: — Всё в порядке? — Да, — коротко ответил Зейн, пристёгиваясь. — Теперь — да. Машина тронулась и исчезла в темноте улицы. Я осталась на крыльце. Рука всё ещё помнила тепло его пальцев. И в этом странном, усталом городе — среди чудовищ, проклятий, загадок и теней — я вдруг почувствовала, что всё-таки не одна. Я закрыла за собой дверь и, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, поднялась по скрипучей лестнице в нашу комнату. Внизу в гостиной слышался приглушённый голос Стайлза, который, наверное, всё ещё копался в своих мыслях. — Лив, — позвал он из-за двери, — ты там? — Да, — ответила я, отодвигая занавески. Он выглянул в коридор, почесывая затылок: — Ты сегодня… не такая, как обычно. Я имею в виду, не просто ты, а как будто внутри что-то изменилось. Я улыбнулась, стараясь скрыть волнение. — Наверное, просто устала, — сказала я, проходя в комнату. — Можешь быть честной, — Стайлз шагнул за мной, опершись на косяк двери. — Мы вместе через многое прошли. Если хочешь, можешь мне всё рассказать. Я сделала глубокий вдох. — Сегодня я поняла, что иногда страшно не столько то, что происходит вокруг, а то, что внутри. Но если у меня есть кто-то, кто меня понимает… ну, хотя бы пытается — это уже не так страшно. Он кивнул, улыбаясь чуть грустно. — Знаешь, я давно пытаюсь понять, кто я такой и что со мной происходит. Ты — одна из немногих, кто остаётся рядом. Спасибо тебе за это. Я подошла к нему и слегка подтолкнула плечом. — Мы справимся. Вместе. — Вместе, — повторил он, и мы оба улыбнулись. Ночь тихо опустилась за окнами, а я почувствовала, что хоть мир вокруг и кажется запутанным, здесь, в этом доме, есть место, где можно найти покой. Пока что — просто покой.

***

Утро в доме Стиллински было тихим и немного волнующим. За окном уже светало, но в воздухе всё ещё ощущалась свежесть раннего утра. Я сидела за кухонным столом, потягивая тёплый кофе. Стайлз метался рядом — что-то болталось между сонливой задумчивостью и едва скрываемым волнением. — Ты уже слышала? — Стайлз выглянул в окно и улыбнулся, — Скотт подъехал. Я кивнула, собираясь. — Отлично, давно пора. Скоро мы вышли во двор, и Скотт действительно стоял у машины, ожидая нас. Его улыбка была доброй и спокойной, а взгляд — привычно серьёзным. — Привет, — сказал он, открывая дверь джипа. — Поехали? — Поехали, — подтвердила я, садясь рядом со Стайлзом. Машина завелась, и мы тронулись в путь. В салоне воцарилась приятная тишина — шум мотора, легкий треск шин по асфальту и редкие звуки пробуждающегося города. — Лив, — начал Скотт, — Мы с Стайлзом отвезём тебя в школу, а сами поедем к Тейту — может в его доме будет какая-то зацепка. Я нахмурилась, сцепив пальцы на коленях. — Почему я не могу поехать с вами? — спросила я, пытаясь скрыть лёгкое разочарование. — Там опасно, — ответил Стайлз, перебивая Скотта. — Ты знаешь, что там творится. Это не прогулка в парке. — Но я могу помочь, — упрямо настаивала я. — Ты еще не понимаешь, насколько это сложно, — Скотт бросил на меня серьёзный взгляд. — Но мы вернёмся как можно скорее. И потом, школа — это тоже важно. Мы двинулись по знакомым улицам Бейкон Хиллс. Прохладный воздух обдавал лицо, за окном мелькали привычные дома, парки и редкие прохожие. Ночь осталась где-то далеко позади, а утро обещало новый день — полон загадок, новых встреч и решений. — Я знаю, — тихо сказала я, — что всё это только начало. — Лив, — заговорил Стайлз, глядя на меня из угла глаза, — ты нервничаешь? Я улыбнулась и пожала плечами. — Немного. Всё-таки предстоит нелегкий день. — Мы с Скоттом всегда прикроем спину, — пообещал он. Вскоре мы подъехали к школе. За оградой уже стояли Лидия и Эллисон — обе ждали нас с широко открытыми глазами и лёгкими улыбками. — Привет! — Лидия была первой, кто заметил меня и помахал рукой. — Эй, — ответила я, выходя из машины. — Как всё прошло? — нетерпеливо спросила Эллисон. — Мы были на месте той аварии, — начала я, стараясь передать всю сложность ситуации, — там была девушка — Малиа. Она была… странная. Как будто зверь, но одновременно кто-то знакомый. Мы пытались догнать её, но она убежала. Лидия нахмурилась, а Эллисон переступила с ноги на ногу. — Она не смогла вернуться обратно, — добавила я, — боится, чувствует вину. Может, поэтому застряла в облике койота. — Это ужасно, — прошептала Эллисон. — И нам нужно помочь. — Мы не можем просто стоять в стороне, — сказала Лидия. — Если она застряла, значит, есть что-то, что держит её. — Это чувство вины? — спросил Эллисон. — Возможно, — кивнула я. — Это как невидимые цепи. — Нам надо объединиться, — твердо заявила Эллисон. Я смотрела на них и чувствовала тепло — ощущение, что я не одна в этом мире, что есть люди, готовые помочь. — Спасибо, — сказала я тихо. — Это много значит. Мы вместе с Лидией и Эллисон повернули в сторону школьного здания, где уже начинался первый звонок. Школьный двор наполнялся звуками шагов, разговоров и гудков отдалённых автобусов. Осеннее утро в Бейкон Хиллс было прохладным, но солнечным — легкий ветерок колыхал листья на деревьях, и я ловила этот момент, стараясь впитать спокойствие. — Ну что, — улыбнулась Эллисон, — готовы к ещё одному дню в нашем безумном мире? — Ты как всегда — оптимистка, — засмеялась я. — Ну, кто, если не я? — подмигнула она. Лидия шла чуть впереди, погружённая в мысли. Я знала, что ей сложно привыкнуть к новому ритму, но сейчас она выглядела собранной. — Как думаете, — спросила я, — стоит ли нам всем вместе что-то придумать по поводу Малиа? Пока не ясно, что именно делать. — Определённо, — ответила Лидия, — но для начала надо собрать больше информации. Я могу поискать в школьной библиотеке что-то про подобные случаи, мифы, легенды. — Я помогу, — добавила Эллисон. — А ещё, может, поговорим со Скоттом и Стайлзом позже? Они, кажется, знают больше, чем говорят. Я кивнула. Слова подбадривали — вместе мы точно справимся. — Ладно, пора на уроки, — сказала Эллисон, оглядываясь на часы. — Увидимся на перемене, — улыбнулась я. Мы разошлись по своим классам, но я знала, что день обещает быть насыщенным — не только уроками, но и новыми открытиями, новыми вызовами. И я была готова к ним.

***

Я сидела у окна кабинета, вторая парта слева. Мисс Томпсон бубнила про экономическую политику США начала XX века, но мой взгляд давно уплывал за горизонт — туда, где солнце только поднималось над лесами Бейкон Хиллс. Я ловила тёплый свет на лице и думала… не об экономике. Мой телефон завибрировал. Я посмотрела вниз. Зейн: «Ты сейчас на уроке? Сделай вид, что внимательно слушаешь, а на самом деле — улыбнись. Надеюсь, ты улыбаешься.» Я прикусила губу, не в силах удержать ту самую улыбку. Под партой быстро набрала ответ: Я: «Ты решил отвлечь меня от великих реформ?» Через секунду — снова вибрация. Зейн: «Я решил, что ты заслуживаешь чего-то важнее — например, напоминания, что ты самая красивая девушка в этом здании. Хотя, возможно, и во всём округе Бейкон.» Я фыркнула и прижала телефон к груди, тайно радуясь каждой букве. Снова сообщение: Зейн: «Я думал о тебе всю дорогу домой. Честно. Даже когда Скотт что-то рассказывал про кейсы и расследование — я просто смотрел в окно и представлял, как ты улыбаешьешься.» Сердце начало стучать сильнее. Не от пафоса — от искренности. Его слова были тёплыми. Простыми. Настоящими. Я: «Ты очень быстро становишься зависимостью. Сладкой, опасной, но зависимостью.» Ответ не заставил себя ждать: Зейн: «Опасной? Я? Ну, может быть. Но только для тех, кто посмеет тебя обидеть.» Зейн: «Если честно... жду вечера. Хотя бы просто увидеть тебя. Глупо, да?» Я: «Не глупо. Я тоже хочу тебя увидеть. Даже просто пять минут — и день становится легче.» В это мгновение я словила себя на том, что уже не просто улыбаюсь — я чувствую, будто что-то внутри меня светится. Как будто, несмотря на всё мрак и хаос, что окружает нас в Бейкон Хиллс, — есть кусочек чего-то тихого, настоящего. Это мысли о нём. О Зейне. Мисс Томпсон сделала замечание Джошу на первой парте, и я опомнилась. Экономика не подождёт. Но пока она говорила о великих депрессиях и биржевых крахах, я читала последнее сообщение, которое он прислал: Зейн: «Ты — моя перемена к лучшему. Даже если мы пропустили большой промежуток времени. Я просто... чувствую это. Ты как солнце в моей чертовски длинной ночи, Лив.»

***

Когда прозвенел последний звонок, я почувствовала, как напряжение чуть отпустило. Я вышла из кабинета, затерявшись в шумной реке школьников, но мыслями была всё ещё где-то там — в словах, которые он написал. Они звучали в голове, как любимая мелодия. Я спустилась по лестнице, и только собралась достать телефон, как он завибрировал в кармане. Зейн: «Уже скучаешь?» Я усмехнулась и на ходу набрала: Я: «Я? Нет, ты что. Просто… постоянно думаю о тебе, это другое.» Зейн: «Это взаимно. Я уже у школы. Сюрприз.» Я остановилась как вкопанная и тут же подняла взгляд — за стеклянными дверями стоял он. Прислонившись к борту моей машины, руки в карманах, чуть наклонив голову — смотрел прямо на меня. Его волосы были слегка растрепаны, как будто он ехал с открытым окном, а на губах — та самая ленивая, тёплая улыбка, от которой у меня всегда учащается пульс. Я выскочила на улицу, подбежала к нему. Мы оба остановились на секунду, просто глядя друг на друга. — Ты и правда приехал, — выдохнула я. — Конечно. Я же обещал, что день станет лучше, если мы увидимся хотя бы на пять минут, — он шагнул ближе и взял меня за руку. — Кстати, ты снова улыбаешься. — Ты заставляешь, — тихо призналась я, глядя на его пальцы, переплетённые с моими. — Тогда я буду стараться сильнее. Он притянул меня чуть ближе, и я позволила себе просто… постоять. Пару секунд тишины среди городского шума, криков учеников, скрипа автобусов. Всё это будто затихло, когда я была рядом с ним. — Ты голодная? — спросил он, отступив на шаг. — Я подумал: может, заедем за кофе? Или за чем-то вкусным, но не из школьной столовки. — Ты просто хочешь, чтобы я тебя снова подвезла, — фыркнула я. — Разумеется, — Зейн рассмеялся. — Но только если ты тоже поедешь. И не потому что это твоя машина, а потому что... хочу провести с тобой хотя бы ещё немного времени. Я закатила глаза, хотя внутри меня всё пело. — Хорошо. Только кофе. И ничего жирного, иначе Лидия меня убьёт. — Лидии ещё докажи, что я существую, — усмехнулся он. — Она считает, что ты или агент под прикрытием, или плод моего воображения, — фыркнула я, садясь за руль. — Так что, да. У тебя всё впереди. Он рассмеялся и захлопнул за собой дверь. — Надеюсь, я хотя бы симпатичный плод твоего воображения? — Самый, — прошептала я, включая зажигание.

***

Мы сидели на диване в лофте Дерека. Солнце лениво просачивалось сквозь высокие окна, рисуя на полу золотистые полосы, и в воздухе висел запах ванили и кофе — наш кофе на вынос и те самые пирожные, которые я, конечно, "не хотела", но всё-таки выбрала целых два. Один уже был наполовину съеден, и, честно говоря, виной этому был Зейн. Он развалился рядом, закинув руку за спинку дивана, держа стакан в другой. Его свитер сползал с плеча, как будто сам устал быть идеальным, и я украдкой смотрела на него, чувствуя, как внутри всё щекотно переворачивается. — Тебе понравилось? — спросил он, указав подбородком на коробочку с остатками пирожных. — Да. Но тебе, кажется, больше, — я кивнула на его обёртку, которую он припрятал под салфетку. — Признавайся, ты украл второй, когда я отвернулась. — Я бы никогда, — Зейн поднял руку, будто давал клятву, и сделал невинное лицо. — Хотя… возможно, он сам прыгнул ко мне в рот. Я был просто жертвой обстоятельств. — Ага. Жертва геноцида пирожных, — хмыкнула я, делая ещё один глоток кофе. — Ты такая злая, — он потянулся ко мне и коснулся кончика моего носа тёплыми пальцами. — А у тебя тут пенка. — Где? — я замерла. — Нигде, — он рассмеялся. — Просто хотел прикоснуться. Я закатила глаза, но всё равно улыбнулась. Он был таким... другим. Не таким, как все. В нём было что-то спокойное, надёжное и в то же время — неуловимо притягательное. Он смотрел на меня так, будто в мире не было ничего важнее. — Что? — тихо спросила я, когда он не отводил взгляд. — Думаю, я запоминаю это, — сказал он. — Что именно? — Вот этот момент. Ты, кофе, солнечный свет. Всё. — Он чуть наклонился ко мне, его голос стал ниже. — Иногда жизнь просто... останавливается. И ты понимаешь, что не хочешь, чтобы она шла дальше. Хочешь, чтобы всё осталось как есть. Моё сердце как будто стало немного больше. — Ты умеешь говорить красивые вещи, — прошептала я. — Только когда ты рядом, — он положил руку на мою ладонь, накрыл её, тёплую, своей. Я позволила себе чуть придвинуться ближе. Он не отстранился. Наоборот — подтянул меня к себе. И теперь я сидела, почти касаясь его плеча, чувствуя запах его парфюма — тёплый, древесный, уютный. — Я рада, что ты появился, — выдохнула я, глядя вперёд. — Даже если всё сейчас странное и запутанное… С тобой мне легче. — Я не собираюсь исчезать, — сказал он. — И не дам тебе чувствовать себя одинокой. Я повернулась к нему, наши лица были всего в паре сантиметров друг от друга. — А если я захочу почувствовать? — дразняще спросила я. — Тогда тебе придётся бороться со мной, — он наклонился ближе. — А я, между прочим, могу быть упрямым. — Я тоже, — прошептала я, и он рассмеялся, уткнувшись лбом в мой. — Это будет великая война. Упрямство против упрямства. — Только без жертв, — сказала я, и наши пальцы сплелись крепче. — Обещаю. Только пирожные пострадают, — он снова усмехнулся, и я тихо засмеялась. Мы сидели так долго — без слов, в тишине, наполненной всем, что не нужно проговаривать. Его пальцы медленно скользили по моей ладони, будто запоминали каждую линию. Он поцеловал меня в висок — легко, едва касаясь — и прижал ближе к себе. В этот момент я почувствовала, что всё, что было до него, — это просто пролог. А теперь начиналась настоящая история. Кофе уже почти остыл, и одинокая крошка от пирожного осталась на салфетке, но ни один из нас не спешил поднимать её тему. — Помнишь то лето? — тихо спросила я, скользнув пальцами по его ладони. — Когда стояла невыносимая жара, и мы прятались у меня в комнате с закрытыми шторами и вентилятором на максимум? Зейн кивнул, глаза его смягчились. — Ты тогда впервые надела то красное платье. — Он усмехнулся, чуть наклонившись ко мне. — И устроила мне инфаркт. Я фыркнула. — Серьёзно? — Абсолютно, — он сжал мою руку. — Я тогда решил, что если когда-нибудь соберусь признаться тебе в своих чувствах, то именно в тот день. А потом… Он не договорил. Я накрыла его ладонь своей. — А потом был скрип шин, — закончила я. — И… крик. Я до сих пор его слышу, когда закрываю глаза. Нам не нужно было проговаривать дальше. Мы оба знали продолжение. Я знала, как всё пошло не так, как я рвала то платье в клочья в ванной, как Мэтт держал меня, когда всё рушилось. Зейн мягко повернулся ко мне. Его голос стал тише: — А я помню, как наблюдал за тобой оттуда… с той стороны. Как хотел закричать, прикоснуться, сказать, что всё хорошо… Но не мог. Даже шепнуть. Только смотреть. Моё сердце сжалось. — А теперь ты здесь, — прошептала я. — Настоящий. Живой. Он кивнул и провёл пальцами по моей щеке. — И всё, что мне сейчас хочется — это остаться здесь. С тобой. Навсегда. Без всего этого… сверхъестественного дерьма. Я улыбнулась сквозь слёзы. — А я хочу, чтобы ты больше никогда не исчезал. Зейн наклонился ближе и, не отрывая взгляда от моих глаз, прошептал: — Не исчезну. Ни за что. Наши губы встретились — мягко, медленно, будто мы боялись спугнуть этот хрупкий момент. Я ощущала тепло его ладони у себя на затылке и сжимала его футболку пальцами, словно боялась, что он растворится. Когда мы наконец оторвались друг от друга, я прошептала: — Зейн? — М? — Если когда-нибудь ты всё-таки решишь признаться мне в своих чувствах… То знай — я тебя давно уже опередила. Он улыбнулся, та самая знакомая, чуть дерзкая, чуть застенчивая улыбка, которую я знала с детства. — Ну конечно. Всегда должна быть первой. — Кто-то же должен показывать тебе пример. Мы снова рассмеялись, и в этот момент мне казалось, что мир наконец немного замедлил свой безумный бег. Он замолчал, но его взгляд не отрывался от моего лица. Лёгкая тень пробежала по глазам — будто он боролся с собой, с чем-то внутри. Потом он глубоко вдохнул и вдруг стал серьёзным. — Лив… — его голос стал ниже, мягче. — Можно я скажу тебе кое-что, и ты просто… не перебивай? Я кивнула, немного настороженная. Он убрал прядь волос с моего лица и задержал пальцы у моей щеки. — Я всё думаю, сколько времени я потратил, прячась за дружбой. Сколько моментов упустил. Знаешь, когда мы были детьми, ты была моим домом. Не местом, а человеком. Единственным. И потом — когда я ушёл… не по своей воле, — он с трудом выдохнул, — мне казалось, что даже смерть не такая страшная, как мысль, что я больше не смогу увидеть тебя. Я крепче сжала его руку, сердце будто застыло. — А когда я вернулся… — он продолжил, глядя мне в глаза, — когда я понял, что снова могу чувствовать, дышать, слышать твой смех… Лив, я поклялся, что больше не потеряю тебя. Никогда. Ни на шаг. Я люблю тебя. Я любил тебя ещё тогда, когда мы строили шалаши у тебя во дворе. Любил, когда ты бесилась, если я съедал твоё мороженое. Любил, когда ты плакала из-за ерунды, а потом злилась на себя за слёзы. Люблю сейчас. И буду любить, даже если весь мир снова перевернётся к чертям. Моё дыхание сбилось. Он говорил это не спеша, тихо, но в каждой интонации была правда — такая, от которой хотелось и плакать, и смеяться, и просто обнять его так, как будто это навсегда. — Зейн… — я прошептала. — Я… Но он покачал головой, слабо улыбаясь. — Не нужно отвечать. Я просто… Я хочу, чтобы ты знала. Что бы ни случилось, ты — мой человек. Всегда была. Всегда будешь. Даже если мы вдруг окажемся по разные стороны мира, вселенной, жизни… ты — моя часть. Моя рука дрожала в его. Я смотрела на него сквозь слёзы, не в силах сдержать эмоции. — Ты дурак, — выдохнула я. — Какой же ты дурак, Зейн. — Я знаю, — он усмехнулся. — Но твой дурак. — Мой, — кивнула я. — Только мой. Я потянулась к нему, обняла, крепко, всем телом, будто хотела раствориться в этом тепле, в этих словах, в нём. Он прижал меня к себе, поглаживая спину, и прошептал в мои волосы: — Моя. Я кивнула, не отрываясь. — Я всегда рядом, Зейн. Всегда была. Даже тогда, когда тебя не было. Где-то в углу тикали старые настенные часы. Свет от окон был мягким, рассеянным — день уходил, небо за стеклом начинало тускнеть, окрашиваясь в лёгкий розовато-синий оттенок. Лофт был как отдельный мир — вне школы, вне тревог, вне того, что ждало нас завтра. Зейн сидел чуть боком, одной ногой касаясь моей. Его рука всё ещё лежала на моей ладони — не навязчиво, просто... была рядом. Он смотрел на меня так, как будто боялся моргнуть и упустить что-то важное. — Знаешь, — начал он, голос немного хрипловатый, как будто его мысли только что добрались до края языка, — я думаю об этом моменте... о нас, уже несколько лет. О том, чтобы мы просто были вот так. Вместе. Без того, что случилось. Без потерь. Просто — мы. Я повернула к нему лицо, и в животе защекотало. Мягкое, обволакивающее тепло расползалось от груди до кончиков пальцев. — Я тоже думала, — прошептала я. — Всё это время. Даже когда казалось, что уже нельзя. Он чуть наклонился ко мне. Его пальцы коснулись моих волос, заправили прядь за ухо, задержались на щеке. Он провёл большим пальцем по скуле, как будто не верил, что я настоящая. — Ты не представляешь, как часто я мечтал снова держать тебя за руку, — сказал он почти неслышно. — Снова видеть, как ты улыбаешься, как злишься, как прикусываешь губу, когда думаешь... Я помню всё, Лив. До мельчайших деталей. Моё дыхание стало глубже. Я прижалась щекой к его ладони, и на секунду мы просто молчали. Только сердце — моё, его — стучало в унисон. Очень близко. Очень живо. — Иногда, — продолжила я, — мне кажется, будто ты всё ещё... мог исчезнуть. Просто... раствориться, как тогда. И мне страшно. Он придвинулся ближе, и теперь наши колени касались друг друга. Его глаза были полны боли и света одновременно. Он провёл пальцами по моему запястью, медленно, с каким-то почти благоговением, будто боялся разрушить момент. Слова осели внутри меня, как тёплый дождь на пересохшей земле. Глубоко, в каждую клетку. Я потянулась к нему, и он встретил меня на полпути. Наш поцелуй был сначала осторожным, медленным. Он держал моё лицо в ладонях, будто боялся, что я растаю в его руках. Его губы были мягкими, тёплыми, знакомыми... как дом. Я прижалась ближе, его рука легла мне на талию, скользнула по спине, нежно, будто запоминая изгибы. Моё сердце колотилось, но я не хотела останавливаться. Я чувствовала — каждое прикосновение, каждый вздох, каждую паузу между словами. Его пальцы переплелись с моими, и он целовал меня так, будто хотел рассказать этим всё, чего не мог сказать тогда. Когда мы отстранились — едва дыша, с лбом, прижатым к лбу, — я увидела, как он смотрит на меня: с уверенностью. С любовью. С жизнью. — Мы с тобой, — прошептал он. — До самого конца, ладно? — До самого конца, — ответила я. И прижалась к нему крепче. Я чувствовала каждое прикосновение, словно они были лёгкими вздохами на коже — его пальцы нежно скользили по моей руке, легко обнимая её, будто боялись причинить хоть малейшую боль. Его ладони обвили мою талию, аккуратно притягивая к себе, и тепло его тела окутывало меня, словно уютное одеяло в прохладную ночь. Его губы сначала мягко коснулись моего запястья, как бы изучая, словно это был новый мир, а потом медленно поднялись к моей кисти, оставляя лёгкий след тепла. Я закрылa глаза, позволяя чувствам захлестнуть меня — дыхание стало глубже, и сердце забилось громче в груди. Я почувствовала, как наши губы идеально совпали, словно созданы друг для друга, и это ощущение заставило меня раствориться полностью. Мои руки инстинктивно обвили его шею, пальцы заплетались в его волосы, чувствовали каждую прядь. Его руки скользнули по моей спине, погружая в теплоту и безопасность. Мы медленно двигались в такт друг другу — дыхание смешивалось, пульс учащался, и мир вокруг будто перестал существовать. Я ощущала, как его губы скользят вдоль моей челюсти, спускаясь к шее, где я невольно запрокинула голову, открываясь для него полностью. Каждое прикосновение, каждый вздох были наполнены безграничной нежностью и трепетом. В этот момент не нужно было слов — всё говорило за нас: тепло рук, мягкость губ, глубина взгляда. Мы были здесь и сейчас, в этой тишине, где существует только он и я, переплетённые в бесконечном танце прикосновений и поцелуев. Я чувствовала, как его руки нежно удерживают меня, словно боясь отпустить, словно хотят запомнить этот момент навсегда. Его дыхание мягко касалось моей кожи, ритмичное и спокойное, успокаивающее. Медленно, почти беззвучно, мы уткнулись друг в друга, его губы нашли мой лоб, где он оставил лёгкий поцелуй — как обещание быть рядом, как нежный оберег. Я тихо вздохнула, расслабляясь в его объятиях, чувствуя, как сердце постепенно замедляется. Пальцы переплелись, руки крепко обвили меня, и тепло от его тела разлилось по всей моей. Мы словно слились в единое целое, и ничто не имело значения, кроме этого тихого, безопасного пространства между нами. Глаза мои закрылись, и сон начал медленно окутывать сознание. В последний момент я услышала его тихий вздох рядом и почувствовала, как он нежно прижал меня к себе, словно защищая от всего мира. Так мы и заснули — в объятиях друг друга, под звуки ночи, где ни слова, ни суеты, только нежность и покой.