целую вас ракетами

— Что в твоей Веронике есть такого, чего не могу я? Андрей закипает, подобно жидкости под небезызвестной ложкой. Он уважает ее — конечно, быть с Федором так долго, пять лет, знать его от и до, прощать многое — но федина халатность, нерешительность бесит до невменоза, и он не может прощать это раз за разом. Не он. Федор закатывает глаза, титаново вздыхая — подначивает ещё больше. Они сидят в гримёрке, отскакав ещё один концерт; вся труппа вышла покурить — или ещё куда-то, вдаваться в подробности некогда — оставив полумертвую лампу освещать очередную ссору двух исполнителей. Иронично провести два часа программы, подхватывая друг друга на припевах, а потом в три секунды приревновать к — иронично — девушке. Федя почти не удивляется. Ника позвонила аккурат после концерта: поздравила с окончанием тура, передала привет и всего по мелочи — так, что они разговорились на полтора часа; Андрей одергивал, тёрся рядом, пытался как можно громче объявить о своем присутствии, но Федя продержал диалог до победного Никиного «мне пора, удачи, мальчики» — и Андрея сорвало. — По-твоему я должен был сбросить ее? Извини, Андрея укусила муха, и теперь он хочет, чтобы я с тобой не разговаривал. — Да! — Андрей, она моя девушка! Андрей пинает попавшуюся под ногу бутылку; Федя поставил бы ему диагноз проблемы с контролем гнева, если бы не знал его характер. Но, к счастью, он быстро понимает, что крушение маленькой питерской гримёрки ни к чему хорошему не приведет, и уныло падает в кресло-мешок у противоположной стены. Жест, которым он сжимает пряди выцветших волос — отчаянный, почти по-детски испуганный. Федя закатывает глаза, но сердце что-то щемит, как обычно — Андрей иногда до безумства инфантильный, и не всегда это играет на руку. Они сидят так минуты четыре — Федя не то, чтобы засекает, но очень похоже — Андрей вскакивает, хлопая себя по коленям. — Идём, — коротко бросает он, крепко хватая за запястье. — Куда ты собрался идти? У нас ещё аренды полчаса. — Саша всё решит. Идём! Как оказывается, денег на такси у Андрея нет, а просить у Феди значит признать свою слабость, поэтому полуночный вагон метро принимает их на станции; сидячее место оказывается только одно, Федя уступает его, и Андрей недовольно садится, всю дорогу избегая прямого взгляда. Приезжают к часу ночи; Федя смутно помнит этот район, но Андрей ориентируется в нем слишком спокойно, чтобы предположить, что они здесь однажды гуляли — когда он ныряет в одну из серых парадных, Федя оставляет попытки понять местоположение. — Куда мы пришли? — спрашивает он, когда Андрей склоняется над замочной скважиной. Он — маг, колдун Изумрудного города, открывающий волшебный ларец; сравнение приходит неожиданно, навеяное мерцающим полусветом типичной российской лампы, вкрученной в лопающийся потолок. Андрей разгибается, коварно блеснув в темноте чеширской ухмылкой. — Ко мне. Опомниться сложно: в голову бьёт не сам алкоголь, но его дурманящий аромат, разлитый по комнатам; а ещё Андрей тут же хватает за грудки, утягивая за собой в поцелуй и подталкивая в сторону одной из комнат. Тут горячо, и не сразу можно понять: от отопления или страстей. Где-то на задворках сознания проносится мысль, что Андрей выкрутил счётчики на максимум не столько потому, что южный мальчик в северной столице, сколько потому, что его некому греть. Мелко колет вина. Комната обставлена дорого — сам не понимает, как успевает замечать это все, все ещё отвечая на беспорядочные поцелуи — маленькие японские гравюры висят в золотых рамках над кроватью, как иконы — вряд ли они подлинные да и рамки не из чистого золота, так, краска, но выглядит впечатляюще. Компьютер в углу, над ним — черный квадрат, нарисованный от руки на кусочке картона — отсылка к презентации Малевича. Федя ухмыляется. Кровать — мягкая перина, хоть Андрей и валит на нее со всей дури. Феде что-то впивается в бок, он ёрзает; Андрей бросает бескомпромиссное «быстрей», цепляясь за концы его футболки — Федя стягивает сам. Пока он лежит на спине, пытаясь отдышаться несколько секунд, он смотрит на Андрея, устроившегося на его животе: с интересом подмечает про себя, что он стягивает футболку с некоторой изящностью, почти по-женски перекрестив руки. Цепочка на его шее перекручивается, черным пятном ложится на грудь; Федя притягивает его без промедления, беря инициативу на себя. — Недолго ты морозился, — еле слышная ухмылка в поцелуй. Утро Федя встречает один: место рядом пустует, ветер колышет молочные занавески, за ними — вставшее солнце и тучи. Он рукой нашаривает телефон, смотрит время; не проверяя сообщения встаёт с кровати. Андрей находится на кухне. Он стоит спиной к входу, склонившись над чем-то, в одной безразмерной футболке, доходящей ему до середины бедра — Федя удивляется необъятности. Что-то еле слышно скворчит, потом начинает дымиться, и Федя оказывается как раз вовремя, чтобы выключить плиту и снять черную сковородку. — Что ты делаешь? Андрей молчит, задумчиво прикусив угол губы. Жмёт плечами, не отводя взгляда от сгоревшей яичницы. — Завтрак. — Завтрак, — кивает Федя, — Почти идеально. Получает ощутимый тычок под ребра, но не может не смеяться: Андрей выглядит нелепо-хозяйственно, по-холостяцки, как и надо; ситуация, побудившая его взяться за готовку, эта непонятная ревность, делает всё ещё комичней. Но не признать, что такой, в футболке, сползшей с плеча, с растрепанными желто-розовыми ядерными волосами, Андрей невероятно приятен — невозможно. Федя притягивает его за эту самую футболку с принтом японской сакуры, прижимая ближе, утягивая в долгий и ленивый поцелуй.