целую вас ракетами

Пепел от сигареты розовый. Кухня по цвету желто-серая или синяя. Она как иллюзия с платьем, необъясняемая, разноцветная. Что Андрей может сказать наверняка: кафель светлый, серовато-кремовый, в крапинку; он видел его вчера вечером, когда скрутило почти до потери сознания — или не скрутило, а упало давление, как и он упал на светло-серый в крапинку кафель, холодный, как лезвие ножа. А ещё он может сказать наверняка, что у Федора глаза кофейные скорее, а не коньячные — такого черного кофе, который в горле горчит, а потом приторно теплеет. Не коньяк — коньяк горло выжигает, дерет; а глаза его — мягкие. Федор сидит напротив и пишет что-то: новую песню, список продуктов или финансы на месяц — у него руки красивые, мужественные, со вздувшимися венами. У Андрея вены тоже вздулись, но это другое, это не из-за работы, так. А Федины другие. Снизу вверх он кажется величественным. Как Мамаев Курган или Сфинкс — но Андрей ни то, ни другое в глаза не видел, а Логвинова видит. Прямо сейчас видит, в прямом эфире, онлайн — даже лучше, в жизни видит, в реальности. Закипает чайник. — Я сниму, — мимолётно кидает, чуть не давясь воздухом, когда Федор поднимает глаза. Ну, как поднимает. Переводит. Он же и так вниз смотрел, на тетрадь — но переворачивается все равно. Знает наизусть, какой заваривать чай: черный, с лимоном и гвоздикой. Знает любимую кружку и что до края должно остаться два сантиметра; научился определять их на глаз, но с алмазной точностью. Федор чай пьет не спеша, но как — тоже искусство. Не прикасается, пока на кухне кто-то есть; Андрей выходит, не хочет мешать, но устраивается на тумбе в коридоре, чтобы видеть мельком. Федор — искусство. В ванную приходится отлучиться в три часа дня — подмечает для себя, что это гораздо лучше, чем было вчера, когда схватило в девять утра. Цветы — нежные лепестки абрикоса, но выходят больно, режутся. Оттого и с алыми пятнами — кровь. Пока смывает все в раковину и вытирает рот, сравнивает их со вчерашними: огромными бутонами чертополоха, которые не то, что горло режут, но ещё и руки. Улыбается — как дурак! — улыбается тому, что сейчас совсем другое, нежное. Вспоминает Федора. Провоцирует новый кашель. Логвинов встречает вопросом о самочувствии: Андрей улыбается причастно, врёт, что все в порядке. Хотя, как врёт — прямо сейчас все волшебно. Прямо сейчас он рад. Вечером снова выходит в ларек за сигаретами — с первыми бутонами они стали кончаться быстрее. Аня за прилавком смотрит как-то грустно, пока протягивает привычный винстон; Андрей ведёт плечом. От ее взгляда холодно. — Ты какой-то болезненный, — говорит она, считая мелочь. Ответ не ищет. Курит на пустыре — в общежитии нельзя — но в этот раз снова больше. Думает, что надо будет сделать распорядок, вроде тех, что пишет Федор каждую пятницу, чтобы не расходовать сигареты так быстро. Деньги не резиновые, в конце концов. Когда он возвращается домой, Федор снова засыпает на его коленях под чей-то глупый стендап. В универе он берет академический, чтобы поправить здоровье, но в итоге все равно ничего не делает. В общежитии пусто, поэтому он курит в открытую форточку, а иногда и просто на диване, и думает о Логвинове. Впереди куча хвостов, курсовые и дипломные — он правда хочет думать об этом, но все мысли сводятся к одному человеку. Пока Федора нет дома — все хорошо. Приступы случаются с периодичностью: час дня в понедельник, два во вторник, три в среду, в четверг передышка; пятница и суббота самые долгие по продолжительности, а в воскресенье самый болезненный. Зная это, было легко рассчитать трату сигарет; и жить относительно комфортно. — Ты классный. Когда Федя говорит это, ярко глядя ниже глаз, Андрей чувствует себя странно. Они стоят глубокой зимой в прихожей, оба в каких-то несуразных куртках, а на Андрее ещё и глупая шапка. Под ногами лопнувший пакет с килограммом мандаринов, который они вместе только что дотащили на девятый этаж. Сгорающая лампа мигает розовым и иссиня-белым. Под диафрагмой в вальсе заходятся лепестки нарцисса. Голова горит, и слышится только общий звонких смех — их смех. С резью в горле тошнит, но ему хочется улыбаться, только улыбаться, изо всех сил улыбаться — дождаться, пока Федор зайдет в свою комнату, доползти до ванной — но все ещё улыбаться. Потому что классный. Потому что это подтвердил он. Потому что смотрел ниже глаз. Андрей жалеет, что это не вселенная родственных душ и что у него на запястье не написаны оставшиеся дни. У Федора губы на вкус темный чай и лимон, а ещё нота красного вина. Это август; он целует первым, нет времени на раздумья о правильности, остаётся только поддаться искушению и отвечать — да и думать не то, чтобы хочется. Выходит торопливо, настойчиво — совершенно не так, как с девушками. Логвинов ведёт, задаёт ритм, и Андрею так нравится поддаваться. Когда бьётся спиной о металлическую решетку — больно. Прутья впиваются в лопатки и холодят кожу сквозь футболку; голова диссонансно горяча, федины руки вжимают в клетку, все ещё прижимая к себе. Целоваться на заброшенном футбольном поле — гротескно эстетично. Минутная эйфория сменится полуторачасовой резью. На этот раз — розы. Розы казалось возможным увидеть меньше всего. Слишком страстные, недоступные — а у Андрея любовь не такая вовсе, она нежная и молчаливая, наивная. Он бы ни за что не целовался с Федором, если бы Ника была рядом, или если бы вспомнил о ней, не посмел бы нарушить счастье — но Логвинов не оставил выбора. Просто не было компромиссов. На этот раз кашляет больше обычного, чуть не выплевывая лёгкие — чувствует. Вдох делать сложно, как будто из лёгких выбило воздух, как будто налило раскаленным свинцом — думает, что тут и сдохнет, так, в куче несуразных мертвенно-красных лепестков и их черных шипов, согнувшись, с глупой улыбкой полувоспоминаний. Думает, что следующий раз будет последним. Думает, что ненавидит Федора. Когда розовое вино касается бокала, Федя смеется. От этого смеха мурашки и кости внутри умиленно скрипят, перетираясь; кухня теперь явно жёлтая, потому что глубокой ночью нужен электрический свет. Из динамика фединого айфона играет Элджей — фоном, чтобы не отвлекаться на текст; может быть, там стоит минусовка. Его руки горячие, губы холодные. — Я люблю тебя. Честно. Цвет его слов — розовый. Андрей не помнит, что значит этот цвет.