целую вас ракетами

От нового бармена, блять, встаёт. Он облизывает губы как ебанная порно-звезда из того фильма, который Федя смотрел недели две назад: закатывает глаза и кусает губы, смотрит исподлобья и улыбается полуусмешкой-полуоскалом, выстраивая в единый бутыльный ряд кисейные клыки. На руках выступили вены, а ещё стёртые костяшки и фаланги тонкие, как гондолы; запястья объяты фенечками и резиновыми браслетами — на пальцах перстни. Логвинов догадывается, почему его прозвали Пиро. Федя залипает на то, как он встряхивает коктейль, подмешивает алкоголь и красители, кидает лёд; как подаёт это все, после слизывая с пальцев остатки сиропа и смеясь-смеясь-смеясь своему напарнику. Завидует, что сам не напарник. — Ты приехал, чтобы забыть о прошлом мудаке, — говорит он сам себе в отдельной ванной перед круглым зеркалом, уперев кулаки в мраморную столешницу. — Не ищи новых приключений. Но в тот же момент находится слишком много аргументов: а) он и не собирается строить серьезные отношения; б) позалипать на красивого мальчика ещё никому зла не делало; в) даже если что-то пойдет не так, после смены все быстро забудется; г) перепихончик на одну-две ночи (или недели — Федя не уточняет) никому ещё не мешал. Устоять сложно. Ещё сложнее, когда бармен, мать его, как ни взгляни, постоянно с кем-то сосется: обычно это девчонки лет шестнадцати с распущенными длинными волосами и в черных шмотках в плюс тридцать. Федя не думает, что это ревность, это скорее эстетически диссонансно, потому что смотреть на мальчишку — приятно, на девчонок — нет. Липкий блеск для губ и черная тушь в четыре слоя отпечатываются на чужом лице; на лице девчонок остаётся прожженный коньячный привкус и лимон. Каждой из них он ничего не обещает, но каждая из них уверена, что с ней будет по-другому. Федя ведёт список разбитых сердец. Сегодня — двадцать восьмое. Ночь опускается жарким лепетом и сигналами звёзд; осыпаются искры фейрверков; юные официантки разносят постояльцам мартини и мохито, подмигивая Бондам у бассейна. Федя любит этот момент: окончание дневной смены, когда можно посидеть в углу игровой зоны на лежаке, потягивая свою наивную колу и наблюдая за рождением — увы, не Венеры — курортных романов. Когда очередной его напарник-аниматор обнимает заведующую Динку, он думает, что это грустно. Июнь подходит к концу, в своей трилогии не дав и намека на до-мажор: оставайся, Федор, с дважды треснутым сердцем — однажды в Питере, во второй раз здесь, в Сочи. Шантаж, Корж под гитару за забором, се ля ви. Когда рядом на лежак плюхается кто-то, он поворачивается только потому, что этот кто-то своим острым бедром тычет его в бок. Хочет возмутиться, но под нос суют стакан с кубиками льда, звенящими о стекло, и хрипловато смеются, толкая в ребра, на этот раз локтем. — Чего кислый такой, Федди? Перед глазами никто иной, как тот самый бармен, от которого, блять, встаёт. В темноте блестят его бирюзовые глаза, подсвеченные изнутри фонарями и коньяком; он смотрит исподлобья, склонив чуть голову и улыбаясь-скалясь. Вблизи это ещё более красиво. Федя не знает, почему не теряет дар речи. — Да так, флешбеки. — А, — участливо тянет новый знакомый, стукая своим бокалом о чужую кружку. Немой жест, синхронный глоток — Федя чувствует родство, и звезда индустрии спускается к Земле метеором, всходя пряным золотым колосом. Они сидят так; последние полуночники поднимаются в свои номера и звон винных бутылок стихает; молчат. У Пиро закатанные по локоть рукава черной рубашки, и Федя ловит себя на том, что залипает на татуировки. Не замечает, как чужая кожа мажет по собственной, будто греясь. Андрей смотрит в другую сторону, вертит в тонких пальцах ножку бокала, на дне которого плещется сухой осадок — отражает блеск воды. — Не думай сильно о прошедшем. Если оно не осталось с тобой, нет смысла гнаться. — И много ты о любви знаешь, Ромео? Когда он поворачивается, цепляет ресницами с ног до головы, будто не видел до этого; Федя немного жалеет об издевке в своих словах — он выглядит грустно. Совсем не так, как утром за барной стойкой. — Ничего. Когда на дискотеке, куда они выбираются через неделю поздней ночью с небольшой компанией персонала, Пиро льнет к пальцам и бросает недвусмысленные взгляды, потягивая Кровавую Мэри из трубочки, Федя чувствует себя странно-приятно. Когда он сползает с диванного подлокотника почти на колени, еле удерживая в руке бокал шампанского, Федя думает, что что-то идёт не так. Когда он сам вжимает в дверь туалетной кабинки свою невзаимную любовь, отвечая на поцелуй, лето ему в принципе нравится. Десять минут назад Андрей попросил проводить его до уборной: поискал закладку, перекинулся парой дежурных слов и облизнул свои губы — невозможно облизнул, да ещё и посмотрел так, что шансов спихнуть это на свои выдумки не было. Федя и поцеловал. Правда, в голове все механизмы разом изменили свои показатели как самолёт в зоне турбулентности, и он, хоть и притягивал ближе за шею, так и не понял, правда это или игра. Пиро смеётся и пальцами цепляется за края толстовки, дразнится и говорит что-то про то, что это лучше закладки. Его глаза правда как две ледяные проруби, а ещё отсыревшая хвоя, в них полумесяцами-рогами отражаются блики люминесцентных ламп и журчание воды. Под нижними ресницами черные клинки туши; Феде прикольно. — Если честно, это самооборона. Ещё чуть-чуть и ты бы сгрыз меня взглядом. — Я думал ты по девочкам. — Ты на фенечки вообще не смотрел, да? Федя думает: смотрел. Не на фенечки, но на руки откровенно так залипал — но разглядывать фенечки в такой ситуации было делом последним и супер неинтересным, вообще-то. — Загугли потом, — Пиро вздыхает, улыбаясь, и касается языком кончика носа. — И ещё про кольца. — Потом, — отвечает Федя, прижимая ближе и утягивая в новый поцелуй. * — Оставь мне свой номер. Пиро лежит на животе, чуть сползши с подушек, наполовину завернувшись в тонкое одеяло, и смотрит просящим взглядом, неуверенным. Рука спадает с края кровати, и татуировки наконец подобны рассветному Сириусу и хорошо видны; рассмотреть бы их хоть сейчас раз до этого постоянно были дела поважней. Это последний день фединой смены, утро после последней ночи; его полупустая комната в пристройке, полупустые бутылки, полузакрытые окна. Феде щемит сердце, но рациональность бдит. — Не стоит, — жмёт плечами. — Курортные романы не выносятся за пределы локации. — Не говори так. — У тебя тут ажиотаж: ты пососался ровно с пятьюдесятью четырьмя девчонками и одним парнем с момента, как я приехал. Зачем тебе некто из какого-то Питера, которого ты совсем не знаешь? Реагирует быстро, стрункой садясь на кровати и хватая за запястье. Федю ведет-не ведет с этого — он зол, на себя, наверное, на дурацкую практику и первую встречу — но красивые пальцы поглаживают по внутренней стороне, аккурат над венами-вены, слегка бороздами сжимаясь на пульсе. — Сосусь я со многими, а целуюсь только с тобой. У этого квеста нет определённых правил и связь между локациями чёткая. До встречи в Санкт-Петербурге.