целую вас ракетами

song: .otrix x pyrokinesis — finish me

— Выходи. Гаснет люминесцентная лампа, трещит, включается опять. Грязью выведенные стены хихикают, заходятся в порицательном гуле, но затихают, стоит зыркнуть на них; пол молчит, потолок коротко постанывает. В тишине слышит это отчётливо, как свое дыхание. Повторяет. — Вы-хо-ди. Пиро в ответ всхлипывает, хрипит, тянет воздух трущоб — когда-то так же тянул в общей кровати, под боком. В темноте не видно, но Федор знает, что он спиной жмется к стене и царапает колени. Кровью пахнет. — Я не буду повторять в третий раз, — раздражается, но ещё аккуратен. Дело: пришлось снова смотаться с одного конца Питера на его черную окраину, чтобы вытащить этого идиота из очередного притона. Сизый, стоявший на входе, пропускает уже без вопросов, сморкаясь и называя нужную комнату. Федор бы в самом извращенном вранье это комнатой не назвал. Здесь холодно, а с потолка капает вода. Он не видит ни черта, но не включает фонарь — после двадцати часов в полной темноте Андрею разрежет глаза. Федор думает о них, и ему отвратно: зрачки заполнят выстиранную радужку, ресницы слипнутся и почернеют, лопнут каппиляры, белок будет серым. Большие зрачки — это красиво, но только вечером, когда в комнате винный-винный цвет и нагота;, а в черном подвале с текущей водой и гниющим запахом — нет. Слышит шевеление, потом хрип. Андрей заходится в кашле, но ему не хватает воздуха откашляться, и слышно, как он пытается ухватиться за что-то. «За что-то — хорошо, — думает Федор. — За что-то — не за горло». — Пожалуйста, помоги. Зажигает спичку, с прошлого раза закинутую в нагрудный карман. Свет бросается на кафельные стены, прожигая дыры под потолком, пальцами цепляется за трещины и добирается до чужого лица. Помещение — заброшенная кухня. Кафельный пол, на стенах трещины, водопроводная грязь. Заколоченное окно во всю стену, под ним разбитые керамические горшки и трупы растений. На одной из стен детский рисунок в рамке, под рисунком, почти над самым плинтусом — высеченные мелким почерком буквы. Рассмотреть нельзя, но Федор знает, чьи это. Снова заходится в кашле. Еле слышно вторит: — Пожалуйста… — У тебя нет дозы, — отвечает, снова раздражаясь. Это нельзя любить, — У тебя вообще ничего сейчас нет. Андрей задерживает дыхание, разлепляя бесцветные глаза. Дышит учащенно, грудь пойманной бабочкой вздымается с непостоянной периодичностью, руками сжимает свои же запястья — до белых пятен. Знает, что он ищет: снисхождения. Федор прощает слишком многое, но сейчас достигнута точка кипения и парадигма меняется, из глаз вытекла вся радость и доброта, аквариум полон злости и раздражения. Раздражение в воздухе, передается воздушно-капельным путем; когда Андрей это чувствует, он жмется как оленёнок к стене, давя всхлипы и испуганно фокусируясь на объекте. — Федь… — Мне противно. Андрея по лицу будто плёткой бьют, он вздрагивает, бегает булькающими глазами и шумно вздыхает. Не хрипит, боится. Приказ: вставать, но исполняющий не в силах исполнить. Исполняющий наполовину жив, наполовину мертв, исполняющий Шредингера, такой глупый, как и любой дворовой кот, которых он так любит. От этого слова тошнит: любит. — Что это было? Что на этот раз? Трет глаза несколько раз, не то вспоминая, не то смахивая инфантильные слёзы. Долго, невозможно долго, а ещё липко; едва сдерживает себя, чтоб не пнуть под ребра, как стреляную собаку. — Что-то новое? — Не… — еле слышно, на выдохе. Кажется, понимает по жесту головы. «Нет» значит хорошо. Ничего нового, значит алгоритм тот же, не надо искать корни уравнения, можно сразу подставить их в формулу. Приведенное квадратное с отрицательным коэффициентом А. Менять знаки. «Нет» значит нежелание экспериментировать, «нет» значит буквально, что он заложник. Заложник не выберет себе новое наказание, он был бы рад избежать старого. Варианта три: самый глупый — найти очередную дозу. Боль снимет как рукой, но эта же рука ещё вернётся с ещё более сильной пощечиной. Эта рука и наденет вечные кандалы и выиграет в крестики-нолики. Второй: госпитализация. Прибегнуть к нему правильно и хорошо, в безмолвных кафельных стенах знают, как ставить капельницы и что в них мешать — другое дело, что придется прятать его около месяца или сколько там времени займет? А это совсем не вариант. Фанаты поднимают шумиху из-за альбома, из-за Пиро точно забьют тревогу. Самый оптимальный третий: снятие на дому, но он и самый муторный, потому что придется пачкаться самому. Можно, конечно, спихнуть на кого-то из знакомых, но это не рассматривается даже. Федор доверять никому не хочет. В голове мелькают картины прошлого раза, и он снова злится. Глупо, безумно глупо влезать в наркотики в двадцать два года, а потом корчиться на полу от выдуманной боли — ради чего? Птица-говорун засохла в своей клетке и молчит. За время, пока ходит кругом, сгрызает себе заусенец; противно щипит. В горле кипящей лавой булькает речь, он прочищает его, изо всех сил стараясь не сказать ничего губительного — состояние Фуко, не усугубить. — Ты головой не думаешь? Родители, друзья — окей, ты эгоист — но то же творчество твое, про которое ты так восхищённо рассказываешь. В котором ты таких невъебических высот хочешь добиться. А вторая ломка это уже второй звоночек, второй крест; ещё одна, и линия твоих крестиков-ноликов готова, ты проиграл. Тут восстановления нет, это не рпг, жизнь одна. Я в тебе разочаровался, но у тебя есть шанс все исправить. Последние слова режут тонкой бумагой по пальцам; он втягивает носом воздух, хнычет-стонет, едва заметно выгибаясь в пояснице. Жмурится, дрожит мелко, отворачивается к стене — закрыться, исчезнуть, спрятаться. Федор толкает в спину. Потом жалеет. Пиро говорит тяжело, еле связывая слова в правильных падежах, постоянно задыхается — не от ломки, от эмоций — по-настоящему плачет, от этого же и дрожит; ещё дрожит от ломки, это правда больно сейчас. Кости ломятся сквозь мышцы, упираются в кожу, рвут ее; сердце трескает ребра, крошит их, дробит на мелкие части, это части упираются в грудь, спирают дыхание, залезают в легкие. Проткнутые альвеолы не доходят до крови. — Ты меня не любишь, меня и не за что любить, я пустое место и тряпка, я сам знаю. Я тебе никто, ты не обязан каждый раз приходить; а каждый твой приход вообще-то делает ещё больнее, чем было, только ты не понимаешь! Ты не обязан приходить, не приходи, дай мне сдохнуть тут, как и положено таким. Я ничего не добьюсь. Детские выдумки, такого не бывает. Я просто устал, я ничего не хочу, не приходи больше. Чистосердечное сентиментально — подумал бы так, не знай Андрея: он такой всегда. Чертовски обидно за пустые обвинения, лишь бы скинуть вину, и Федя головой понимает, что обижаться на наркомана в его худшее время по-детски глупо, но не может пропустить мимо ушей. Потому что это не так. Потому что он должен знать несколько вещей. — Если бы я только мог! — до жути зудит под кожей, — Меня к тебе, блять, тянет. Я тебя, блять, бросить не могу. Я тебя столько лет уже знаю, ты мне в аорту забрался и жмешься там, как котенок, а я вышвырнуть не могу и не хочу. Может, я тебя и не люблю; может, никогда не любил — но суть я не могу тебя бросить. Я за тебя несу ответственность. Перед собой, я сам себе обещал. Пиро снова несколько раз судорожно вдыхает, заходясь в предыстерической панике. Тишина стрекочет, разрываемая его тяжёлым дыханием; в какой-то момент становится тяжело, и вздохи в неполную грудь сливаются в одно. Федор касается рукой лба, стирая выступивший пот. В груди смоляной дракон грустно качает чешуйчатой мордой. Он снова разжег огонь, который снова невовремя вырвался наружу. Последнее, что сейчас нужно Андрею — обвинения и злость, а Федор дал только это. Наркотики — зараза, отравляющая не только принимающего, но и его окружение; круг замыкается, когда окружение начинает злиться, порождая новое зло и возврат. Он снова наступил в те же грабли. Садится рядом, на трупный кафельный пол, Андрей тут же привстает насколько может, осторожно заглядывает в лицо, ищет разрешения: Федор уверен, что у него в глазах все плывет, и ничего он не видел. Просто приобнимает за плечо. Он шепчет тихо-тихо бесчетное количество раз имя, просьбу и благодарность, рукой нашаривает чужую и сжимает ее насколько может, все ещё задыхается, но пытается ровнее — судорожные вдохи пугают, понимает сам. Федю спугнуть не хочется. — Убей меня, если не любишь. Все равно прижимает ближе. Все равно убирает со лба мокрые волосы. Все равно целует в щеки и виски, оглаживает вспотевшую шею. Может не любит, может и не любил — все одна пошлая игра, и разбираться во всех сюжетках нет смысла — но точно никогда не бросит.