целую вас ракетами

Андрей курит, прислоняясь к сигарете губами слишком тщательно и почти долго, и жмурится, когда мокрые снежинки попадают в глаза. У него дрожат от холода руки, и пальцы все синие, но он все равно хмурится, стучит зубами и прислоняется к сигарете, как будто пытаясь получить огонька с самого фитиля. Федя стоит рядом — сегодня он не курит, а Андрей не пьет, и это вроде в теории не так тяжело — отказаться от зависимости на двадцать четыре часа, но альвеолы едва переносят осевший в лёгких пепел и щекочут, прося никотина. У Андрея с алкоголем так же — поэтому он выкуривает уже третью сигарету за это утро. Когда сигарета кончается — полностью, до фильтра — он пальцами касается уголков глаз, как бы стирая слёзы, и топит бычок в ближайшей урне. Шмыгает красным носом, поднимает на Федю глаза с вопросом «что дальше?», сжимая челюсть сильнее, чтобы не стучать ей. Федя смеётся, притягивает его ближе, приобнимая за плечи под недовольный выдох. Вокруг — сизый туман, точно-точно из-за сигаретного дыма, и ни одной души. Пять утра, зимний Санкт-Петербург. Андрей такой ребенок, хоть и младше всего на год. Глупый, несуразный, смешной — с тягой ко всему запретному, потому и курит, и пьет, и на наркотики заглядывается, благо Федя рядом. Потому и в Питер на каникулы бежит, к своему непонятному роману с Федором, который его старше, холоднее и вообще с другого конца России. Федя не против. Феде что с девушкой, что с Андреем роль одна: старший товарищ и заботливый проводник во взрослый мир. С Андреем интересней. — Эти сигареты с кнопками меня бесят. Они идут куда-то: кажется, домой, а может в круглосуточное кафе — улицы на вкус как стальная талая вода, а они — венецианские лодочники; низкие облака на вид такие же как вода, серовато-розовые. Федя уверен, что розовыми они становятся только когда рядом Андрей. — А мне нравится. Нравится. Это совершенно не удивляет: кнопки приятно пахнут и красиво выглядят, а ещё, опять же, необычно, и Андрея, конечно, на это тянет. То, что он полюбил такого обычного Федю — исключение. У Андрея на морозе щеки и нос краснеют со скоростью фотона в вакууме, стоит только температуре упасть ниже пяти градусов; а ещё слезятся глаза от мелких снежинок, и он постоянно их трёт, размазывая дорожки по лицу — они замерзают, становится холодно, и он снова краснеет. Федя смотрит на него мельком; если бы не гололёд, смотрел бы в открытую, только на него бы смотрел. Несмотря на шапку и огромный шарф, все равно бы смотрел. Сворачивает во дворы, придерживает металлическую дверь перед Андреем, пропуская его в серо-желтую парадную. По трубам журчит вода и где-то хлопает форточка; Андрей шмыгает носом. — Обожаю твой подъезд, — Он задирает голову, рассматривая одну из тысячных винтовых лестниц, расплывается в улыбке. Из приоткрытого рта едва проступает белый пар. — Замёрз? — Федя оттягивает его за руку от двери к рыжим почтовым ящикам. Он стукается плечом, и из одного выпадает газета. На возмущенное «бля ну!» остаётся ответить только теплым поцелуем куда-то в уголок губы; но сигнал к действию работает безотказно, и Андрей уже сам отводит свой шарф подальше от рта, обнимает лицо руками, привстая на носочки, чтобы быть выше. Целоваться Андрей готов всегда: хоть после трехчасового перелета, хоть едва проснувшийся, хоть абсолютно нетрезвый — и Федя это в нем любит. Инициативность и вечную готовность, преданность. Нежность. После таких внезапных нежностей он краснеет ещё больше, а глаза ещё больше блестят — а ещё улыбка шире, и как он ни старается, не может ее убрать, только губы смешно мнет. Федя смеётся, натягивая шапку по самые брови, и Андрей его шутливо пихает — константа, нерушимая последовательность, древняя как, кажется, они сами. Когда чуть позже Федя в квартире на четвертом этаже разбивает яйца в сковороду и варит в турке кофе, Андрей только-только оттаивает, чтобы снять свою куртку и бросить на диван в зале; тут же укутывается как куколка в одеяло, садясь на холодный подоконник кухни, ступнями в носках упираясь в оконную раму. Федя смотрит на него — снова мельком, чтобы не пригорела яичница — но за окном все ещё снежит, окно едва оттаяло, а на фоне серого неба демо-версии этой жизни комочком лежит Андрей, такой хрупкий и изящный, спокойно вместившийся в узкий проход. Он смотрит в окно, и белый свет огибает силуэт его ресниц, лица, ладони, которой он поправляет волосы; и Федя, как ни старается, все равно засматривается, и яичница все равно пригорает. — Как ты тут без меня? У окна задувает, и Федя мнет под Андрея одеяло, чтобы ему не было холодно; тот смотрит — и просто того, что он смотрит, в принципе, достаточно, чтобы понять благодарность. Когда худая рука высовывается из-под пледа, чтобы переплести пальцы, щемит сердце, потому что под пледом тепло, а на кухне — нет, а Андрей холод терпеть не может. Федя смеётся, когда он, начав ерзать, чуть не падает с подоконника и тихо матерится. Садится нормально, спиной к стеклу; и теперь даже комфортней, потому что можно подойти ближе, утыкаясь руками в тонкие ноги. — Нормально. Это ты моногамный дурачок, а у меня ещё девчонок полно здесь. Андрей больно толкается коленом в бедро, и Федя шипит-смеется, притягивая за эту же ногу ближе. Скулы болят от улыбки — Федя тянет его за шею к себе, и больше намеков не нужно. — На самом деле ну такое, грустно. Много вещей вокруг, которые вижу, и думаю, что с тобой было бы круто туда сходить. Недавно выставка поп-арта была. Тебе бы понравилось. Иногда Федя не верит, что Андрей не кот — так внимательно играть с завязками толстовки вряд ли могут люди. Он мычит в ответ, но Федя уверен, что это мычание просто неспособность передать эмоции словами. Потому что он видит, как Андрей мнет губы, чтобы не улыбаться слишком широко. — Я перееду, подожди немного. У меня диплом и мерч, но я перееду. Обещаю. Это обещание вроде ни к чему — Федя верит и так, без обещаний, без слов. Когда-то Андрею надоедают шнурки. Он поднимает голову и рассматривает лицо задумчиво, проходясь пальцами по волосам, векам, щекам, скулам и губам, обследуя все как марсоход — а потом притягивает к себе за эти самые шнурки и снова целует. Федя не может не улыбаться в поцелуй. Сейчас совсем по-другому. Но Андрей отстраняется и шипит; Федя хмурится, начиная перебирать, что мог сделать не так, убирает руки с чужих бедер и осматривается. Андрей залипает в точку где-то на кафеле, водит пальцем по губе; потом закатывает глаза, цокает и обиженно-будничным тоном вещает: — У меня губа походу треснула. Федя расплывается в улыбке и выдыхает; приподнимает его за подбородок, поворачивает к свету — краем глаза замечает потемневший взгляд, немного сверху вниз. От взгляда ведёт. Губа и правда треснула: обветрилась на морозе и из-за резких движений тонкой бурой змейкой легла поперек нижней. Федя целует ее нежно, едва касаясь, мельком проходит языком, на что Андрей как-то рвано выдыхает — впервые.