целую вас ракетами

Экран монитора угольно-черный с красными вставками ползунков-отметок, но на лице Феди играет холодный синий. За окном весна: ещё мерзкая кисло-слякотная, с яркими почками под слоем грязной пыли, то ли март, то ли апрель. За окном красиво, но пусто — за окно можно посмотреть, если ищешь эстетику в подтеках туши на стеклах от недавнего дождя и прошлогодних корабликов-листов на подоконнике со стороны улицы; за окном красиво, но сводящий Федя — красивее. У него засевшая морщинка на лбу, корабли-брови и сложенный рот — Пиро не видит, но этот силуэт у него под веками высечен. Азбукой Брайля и сигналами Морзе. Кардиограммой. Рабочий кабинет маленький, совсем не как обычная студия — потому что Федя сводит дома, потому что не нужно ходить куда-то и работать на кого-то. В кабинете винные обои и светлый ковер на полу; на стенах пара плакатов с ACDC и Кино и полка с дисками — Андрей перебирает эту полку время от времени, утаскивает себе пластинки послушать и почти никогда не возвращает. На пластинках крупным почерком написаны года: 1936, 1961, 1988, 2002 — а ещё имена и группы, ноунеймы, задушенные в начале своего пути и потому не пробившиеся. Андрей их не слушает. Просто водит пальцем по маркерным буквам, оставленным его твердой рукой, смотрит, как глянец чернил играет на свету — и вешает на гвоздик в стене, чтобы видеть. Его любовь к Феде: софт-гранж и капелька слепого поклонения. Желание быть доминантой в чужой жизни, но неумение настоять, объявить о себе. Неумение заменить: как биоактивная добавка, пустая капсула, используемая в крайнем случае. Они оба — взрослые люди. С отношениями, багажом жизненного опыта и квартирами в родных городах. С таблетками аспирина в шкафчике над холодильником. С какой-никакой уже определившийся целью. Взрослые люди имеют романы без обязательств, и поэтому нет смысла пытаться вывести эту доминанту — эта доминанта из другого уравнения, и сюда, как ни крути, не подойдёт. И Андрей знал, на что идет. Как-то в туре, давно, он сказал, что скучает. По дому, по барам и редким коротким связям — его многие поддержали, выпили за девушек и жён. Позже такси везло мимо золотых огней полуночного Новосибирска, и где-то на пустой трассе Андрей его поцеловал. Спонтанно. Поверил в себя, в эйфорию момента и ночи — потянулся и в темноте сначала промазал, ткнулся носом в щеку, нелепо выдохнул. Руки Федора были горячими и пахли табаком, обнимали так естественно, но голову иррационально кружило — потом таксист заметил, обматерил и высадил прямо там, на трассе, где хлопья снега слепят глаза. Андрей вспоминает ту ночь, и это, вообще-то, неправильно, так делать, и он все понимает — но не хочет не вспоминать. Глупо, по-детски глупо и наивно; а он только жмурит глаза и прячет улыбку в ладонь. Эта пластинка более интересная, чем Федины ноунеймы. У него ноги затекли и глаза болят, и в студии, вообще-то, скучно; взгляд лениво гуляет по углам и потолку, подмечая собирающуюся плесень, а когда случайно падает на спинку кресла, видит, что Федор отложил мышь и тоже смотрит в потолок. — Фе-едь, — мяукает-тянет как баблгам, пальцами цепляясь за чужую свешенную руку. Федор едва шевелит ей, сплетая венец из своих — холодных и томных, и его — худых и горячих. Молчит, перекатывая голову на другое плечо, смотрит из-под ресниц-бабочек, под которыми коконами засели темные узоры. Они и у Андрея есть — плохой сон и много работы. Вместо парных тату. После не знает, что сказать — так и молчит, перебирая в руке немые пальцы. Федя несколько раз недовольно вздыхает, тянет руку обратно, Андрей не хочет отдавать. Не наигрался. — Поцелуй меня. Он вскакивает, шатается на ватных ногах, по правильной траектории утыкается коленями в Федино кресло и руки устраивает на плечах. — Мне работать надо. — Поцелуй. И Федя целует: спешно и торопливо, раздражённо, прижимая к себе за бедра жёсткими пальцами. Андрей не против, Андрею так и надо, чтобы быстро, с прикушенными губами и грубой рукой на пояснице. И он говорит, что так и должно быть. Что ему нужна любовь, а Федор не умеет любить по-другому — ему и не нужно по-другому. Но потом придет Ника. Ника, которую Федя целует вдумчиво и сладко, стан которой обнимает с осторожностью. Ника, с которой у Феди парные тату. Настоящие. — Когда ты трахаешь ее, ты представляешь меня? — спрашивает Андрей, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Когда я трахаю тебя, я представляю её, — Федор отрезает и отворачивается. И Андрей верит. Верит, потому что Ника достойна. Верит, потому что Федя считает ее смыслом жизни. Верит, потому что сам в этой жизни ничего не стоит. Лежит на съехавшей простыне, один, на глаза давит потолок — он жмурит их, потом раскрывает снова, моргает несколько раз. На съехавшей простыне так легко подавиться своей гордостью, он и давится, застревает в горле огромным камнем, режущим трахею. Ему больно от этого, потому что острые углы упираются в эпителий, добираются почти до внешнего слоя кожи — ему больно правда от этого, поэтому он и плачет, сворачиваясь калачиком и обнимая колени. Потому что острый камень упирается в горло. А однажды этот камень с грохотом падает вниз, ломая абсолютно все ребра. Федор заходит после Рима, привозит с собой пару глупых брелков и небрежно кидает их на стол. Он пахнет солнцем и музейной пылью, немного базиликом и, кажется, шафраном. На улице тепло, но нет солнца, поэтому кафель холодный, и стены холодные — Андрей тянет кипяток с ягодной заваркой и вертит в руках один из этих брелков, рассматривая уже привычные сюжеты Колизея и Пизы, ничего не говорит. Обычно они обходятся без слов. У Федора руки загорели, хотя он и был там всего ничего — итальянское солнце представляется Андрею нежно-знойным, не таким, как в Аризонской пустыне, не палящим. Это солнце оседает в пигменте клеток, обычно в глазах; у Феди он пигмента не замечает. Когда тот даже не прочищает горло, чтобы начать диалог, что-то внутри напрягается и еле заметно дребезжит. — Нам пора все закончить. Я сделаю Веронике предложение. Как-то блокируется дыхательная система, и Андрей даже не сразу понимает, что не дышит. Поднимает глаза, смотрит, как будто никогда не видел, потом смеется, качая головой. Имя — льдинка на языке и одно-единственное движенье губ. Не верит. — Федь… — Пора прекратить эти игры. Ты сам знаешь, это тянется слишком долго и ни к чему не приведет. Пора повзрослеть. Слышит, как падает камень, с треском и глухим стуком. Слышит писк в ушах и как ломится в окна ветер. Слышит, как Федору абсолютно все равно, он стоит на корме корабля с зелёной русалкой и тонкой иглой лопает последний спасательный круг. На деле же они молчат. Ступни сводит от холода кафеля, а в чашке осел ягодный пакетик — ничего не меняется. Наверное, империи так и рушатся: громко и страшно внутри, но планета и Вселенная не замечают — планета и Вселенная стоят напротив, облокотившись на мраморную стойку, и прячут безразличный взгляд. Планета и Вселенная кашляют, забирают со стойки ключи, хлопают дверью — и маленькая Французская Империя сползает на пол, роняя брелок, по-детски хнычет и абсолютно не знает, что ей делать. Федя сдерживает обещание. Через пару дней в инстаграме видит фотографии: на фотографиях Федя улыбается, обнимает Нику и показывает руку, на руке — кольцо. Что-то внутри протяжно стонет, обессиленно блокируя телефон; потом разблокирует снова, снова вглядится в черты лица, снова проигнорирует Нику — Федя улыбается, и глаза у него, кажется, счастливые. Андрей кидает телефон в стену напротив, падая в компьютерное кресло. Закрывает лицо руками. Вечером пишет Натс. Он пытается дозвониться на телефон, но разбитая мобила только беспомощно пищит — Андрей отвлекается на время от компьютера, смотрит на паутину экрана, потом убирает его в другую комнату. Чувствует, как что-то поло тянет и выбивает воздух. Игнорирует. «Почему тебя сегодня не было?» — спрашивает Егор. «Меня не звали», — отвечает Андрей, отключая компьютер от сети. О Феде он вспоминать не хочет. За окном дождь льет сплошной стеной и зеленеют деревья, под ногами лужи стучат и затекают в калоши и туфли, по зонтам и крышам тарабанят капли. Андрей теперь только туда и смотрит, в окно, думает о порталах в другие миры и Блоке — миры, где никогда не существовало его и той глупости. Смотреть, в общем-то, больше некуда. Телефон пережил трансплантацию стекла, и время от времени Андрей листает адресную книгу, решая (делая вид) какие-то вопросы. Натыкается на его номер, выжидает с пару минут — как в тумане опускает палец на иконку вызова. Гудки идут долго, сливаются с шумом за окном; он уже думает отключаться и ненавидеть себя, вымывать мерзкое липкое внутри — едва стирать, на самом деле, оно не вымывается. Но он отвечает. Поднимает трубку и молчит, ждёт, Андрей слышит, как он дышит, и банальные бабочки поломанными крыльями бьются где-то в трахее, вызывая восхищённый всхлип и неровное дыхание. Федор молчит. — Поздравляю, — начинает Андрей после молчания, выдавливая из себя слова. Обессиленно, но абсолютно без злости. Сам себе верит. — Спасибо, — Федя выдыхает в трубку. Он улыбается. Андрей знает наизусть, как звучат его эмоции. У него глаза влажные непонятно отчего, и скулы болят — блять, да он не злится, не ненавидит и не боится говорить об этом. Скучает, и эта скука по человеку заставляет его раздавить ту самую гордость к черту, унизиться, задушить в себе все — только бы слышать и чувствовать. Даже если это едва слышное дыхание. Но он знает, что должен сделать. Минутная благодарность не снисхождение, Федор все ещё слишком взрослый для игр. — Это наш последний тур? — Да. Он кивает. Что-то мычит едва слышно в трубку, впервые говорит шаблонами — давится, прочищает горло и молчит подолгу, чтобы привести себя в чувство; Федор говорит: «Спасибо за звонок. Передам Веронике. Пока». Все к этому шло, и так будет лучше.