целую вас ракетами

Стены коридора горчично-серого цвета и давят на сознание с самого первого шага в пристанище. Федя рассматривает их мельком, не цепляясь взглядом — он был тут когда-то, заносил Андрею вещи после разрыва. В памяти всплывает его последнее на тот момент сообщение с незнакомым адресом — это не та улица, на которую они вместе возвращались после пьянок; не та, где проходили недели в непонятном угаре; не та, где они виделись в последнюю субботу. Абсолютно новый дом, кардинально отличающийся от прежнего места жительства: чище, серьёзней, богемней. Федю это тогда и удивляет: Андрей никогда не был любителем спальных районов и чистых подъездов, но все становится на места, когда встречает его не сам бывший, а что-то, напоминающее парня из качалки, с щетиной и заплывшими глазами — тезка, как потом выясняется. Они обмениваются номерами на всякий случай, потому что Андрей ветреный и с ним сложно, чтобы в случае чего созвониться, сами понимая, что этого никогда не будет. Советоваться с бывшими своих парней как-то глупо. Следующей ночью Федя думает об Андрее. Он себе не зарекался, но чувство какого-то обмана витает в воздухе, и он не может не думать об этом. Прошло всего пять дней, а Андрей уже съехался с этим Букером, тотально съехался — даже вещи попросил на его квартиру; Федя не может не думать, что когда встречались («Всё-таки что это было: подростковый роман или зрелые несложившиеся отношения?») они жили на две квартиры, но в конце концов так и не съехались полностью; почему-то этот факт репейником колет шею, и Федя жмёт в темноту плечами. Андрей абсолютно отбитый — единственное, что он знает наверняка. Но звонок раздается. Четыре месяца молчания и светящийся в темени утра дисплей поднимают его почти сразу же. Букер записан в телефоне как Ф.Андрея, и так странно видеть его имя — в душе ничего не ёкает, но какой-то незакрытый гештальт бледнеет в полумраке. Федя собирается за минуты и выходит из дому, чтобы добраться как можно скорее. Голос у Букера дрожит. Часы показывают шесть ноль четыре, когда Федя вновь видит эти горчичные стены, мозолящие глаза, и обеспокоенное лицо Букера — такое милое и простое в первую встречу и темное сейчас. Он думает, что не о чем беспокоиться, — так, Андрей просто не вернулся с очередной гулянки, проходили — но Букер что-то бормочет про ванную и Федя скоро идёт туда. Букер весь белый, ей-богу. Андрей тоже белый — лежит в белой ванне с белыми глазами, смотрит куда-то в сторону из-под дрожащих ресниц. Кончики пальцев белые, губы белые, щеки; Федя окидывает комнатку взглядом, замечая на полу металлическую упаковку с пустыми дозаторами, — таблетки — не медля вытаскивает его из ванны. Андрей втягивает носом воздух, цепляется пальцами за ворот фединой футболки и — кажется-не кажется — сам тянется к нему. Не ведёт себя как овощ и не блюёт — хотя бы это вселяет надежду. Их спальня — Феде режет слух — уютная. Кровать большая и добротная, хотя вся квартира обставлена безвкусно; на стенах выгоревшие местами постеры с Майами; постельное белье золотистое и мягкое, подушки высокие, и Федя поначалу думает, что попал в другой мир — здесь не может жить Андрей. Он оглядывается, пытаясь наскочить на лицо Букера, но в дверях его нет. Федя кладет Андрея на кровать и укрывает его одеялом. — Чем ты думал? Андрей смотрит в глаза обиженно и хмуро, почти с колющей злостью, закатывает глаза и цокает, перекатываясь на другой бок, и у Феди горчит на корне языка. Вопрос остаётся без ответа. Он выуживает из-под одеяла кисть, как-то даже грубо, осматривает ее на наличие шрамов, проводя по полостям вен твёрдыми пальцами — такая же тонкая, не изменилась, продолговатый ожог на костяшке, определяемый только на ощупь; мерит пульс — ровный. Краем глаза видит, как Андрей следит за его руками, потом исподлобья пытается поймать взгляд, снова следит — и его снова ведёт, как повело три года назад, даже раньше, может, когда впервые увидел эту плывущую эстетику во всем существе, положил глаз, когда потянулся. Федя пытается ругать себя, как неверный муж пресекает мысли о любовнице, но снова чувствует себя глупо, как в ту самую ночь. И снова убеждается: Андрей отбитый (отбито-прекрасный). Но ей-богу, чувства между бывшими — дешёвая комедия, мюзикл, анекдот. Чувства между бывшими не страсть, это желание вернуться, неуверенность, консерватизм; это нарушение принципов и слов. Феде это кажется неправильным. Он облокачивается на стул, выдыхая и прикладывая руку ко лбу: Андрей не скажет так быстро, не сейчас, когда ему помешали. — Забей. Я не сдохну. Открывает глаза. Андрей смотрит на него черным взглядом, прямым, и даже сейчас он выглядит завораживающе. Он думает: правда ли это? есть ли что-то такое, что заставило бы Андрея закинуться дозой? Но не находит причин. Федя знает Андрея слишком хорошо. — Ты напугал Фёдора. Он весь серый. Позвонил мне с утра, голос дрожит, предложения ломанные. — Как удачно, что у него был твой номер. Андрей пытается ухмыльнуться; причин нет, но Федя чувствует себя обманутым, надруганным, и это чувство, будто ты зашёл в комнату родителей в самый неподходящий момент, накрывает его с головой. Андрей тот ещё абьюзер, думает он, отводя взгляд. Как же сложно анализировать чужие отношения. — Здесь нет смысла. Если бы он не позвонил мне, тебя бы увезли в карете или он сам бы попытался что-то сделать. И тебе было бы не так весело. Зачем ты это сделал вообще? — Лол, да. Это не касается меня или моих проблем. Не напрямую. — Но, блять, он волновался. Представь, что было бы, найди он тебя без сознания? С близкими людьми так не поступают. Андрей закатывает глаза. — Кто сказал, что он мне близок? Не читай мне нотации о моих отношениях. Слышится упрек: мы с тобой очень некрасиво порвали. Отвратительно. Все наши отношения — два года алкоголя, сигарет и наркотиков, сомнительные компании, поздние возвращения домой, темные районы. Ссоры по нескольку раз в неделю, стабильный уход из дома раз в месяц, непонимание и тотальная пропасть — ты мне советуешь? Ты бы сам себя послушал? Но пазл не складывается. В предрассветной тишине они молчат, и Федя прекрасно понимает, что Андрей даёт ему время подумать, сам знает наперед — это не его отношения и не его жизнь, это его игра. И Федя участник. Букер сидит на кухне — не заходит следом и не интересуется. Федя уверен, что не поступил бы так даже будь с Андреем в глубокой ссоре, даже будь напуган до полусмерти — скинуть вроде-как-своего-парня на другого человека и уйти, не спросив абсолютно ничего и не предложив помощи некрасиво по меньшей мере. Вот если бы они были абсолютно чужими — можно понять. Будь другим, не таким сердобольным, Федя бы тоже ушел, если что-то случилось с его соседом — главное удостовериться, что за ним следят. Но в голове не укладываются товарно-потребительские отношения Букера и бывшего, и Федя путается в конец. Андрей это замечает. — Нас ничего не связывает, кроме общей постели. Он меня совсем не знает. Глаза Андрея блестят в полутьме. Федя смотрит на него минуты три, просто смотрит и молчит. В этом существе вся коварность мира, вся его тщетность и юность; Федя залился бы смехом, услышь эти слова, — так похоже на Андрея, очередное шоу, гротескная комедия — но отчего-то поперек горла встаёт ком и он не может ничего сказать; лишь смотрит на него, не поднимая локтей с колен, не расправляя спины, просто рассматривает тонкое лицо, которое не видел четыре месяца, рассматривает бездонные омуты глаз, тонкие губы, багровеющие от вечных укусов — как загнанное в тупик животное не может не признать, что откровенно любуется им, что скучал и сейчас находит панацею. Эти слова звучат так участливо, так по-родному: он меня не знает. Знаешь ты. Поэтому ты здесь. В Феде слово любовь меняет полюса на синонимичное ненависть. — А ты не думаешь, что вести себя как сука с новым парнем — хуйня? Блять, ты выяснил, что у него есть мой номер и что он позвонит мне в плохом случае — и ты додумался сымитировать отравление? Ты нихуя не изменился, Андрей. Когда разговор переходит на повышенные тона, Андрей встает и, шатаясь, прикрывает дверь, уходя к противоположной стене; в голове проскальзывает мысль, что начнется драка: Федя пылкий, действует сгоряча (сам не лучше — они вместе быстровоспламеняющаяся смесь). Он говорит какие-то едкие слова, лезвием скользит по языку, наполняя рот литром ржавой крови; Федя взывает к здравому смыслу — Андрей смеется, Федя злится ещё сильней; это д о л ж н о перейти в драку, воздух пахнет металлом и взрывом сверхновой. — Давай, скажи, что я всех использую, что я бесчувственная тварь, а все остальные ангелы. Когда Андрей позволяет себе очередную вольность, Федя не сдерживается; толчок не то чтобы сильный, но ощутимый, и спиной Андрей стукается о стену; вытерпеть слова, упрёки, советы возможно, но кружится голова и начинает подташнивать — физическое вмешательство определенно значимей, чем ментальное воздействие. Федя блокирует все планируемые выпады одним движением: заломить в запястьях и прижать крепко к стене, локтями впечатывая в штукатурку. Андрей тут же шипит от боли, жмется затылком к стене, выгибаясь в поясе — потом замирает, глядя ему в глаза, скользит ниже, до губ, снова поднимает — взгляд исподлобья гравием въедается в сетчатку, просит-ноет о чем-то, тяжело дышит, и Федя все ещё думает, что это неправильно, но не может оттолкнуть. Его губы все ещё горчат. — Ты скучал. — Иди нахуй. Ты тоже.