целую вас ракетами

Андрей крутится у зеркала, вертит в пальцах ключики на шее, поворачивает лицо то вправо, то влево, то наклоняется и смотрит на себя исподлобья: как будто что-то меняется от ракурса. Он задирает подбородок, скалится — почти кривляется, но смотрит на себя слишком внимательно, безотрывно, почти не моргает; Федя косится на него, потому что глаза в любом случае ловят жёлтый свет ванной комнаты над экраном монитора. Когда движения прекращаются, Федя снова отрывает глаза от сводки новостей: Андрей упёрся руками в раковину и замер, носом почти касаясь зеркального отражения. Не хватало, чтобы он сам с собой засосался. — Что ты делаешь? Андрей в ответ молчит, поднимаясь на носочки. Потом цокает, вздыхает и наконец-то разворачивается, смотря как-то отрешенно, по привычке приоткрывая рот в вопросе. — Что тебе в моей внешности больше всего нравится? — Федя думает, что он шутит, но видя чуть сведённые брови, решает, что нет. Он вздыхает, откидываясь на спинку кресла — не отстанет, пока Федя не ответит, а потом ещё пока не скажет, почему именно так. Феде эти внезапные вопросы не то, чтобы надоели, но их серьезность немного бесит. Совсем малость. Но он все же задумывается. Оббегает Андрея глазами, всматривается в близкие черты лица, в уже не новый цвет волос и отросшие корни, приоткрытый рот, глаза, скулы и щетину; сложно выбрать, потому что Андрей, если не произведение искусства, то его личная Венера, и выделять что-то глупо так же, как выбирать в салате вкуснейшие овощи. Андрей уже готовится развернуться и снова рассматривать свое лицо, но Феде ответ в голову приходит как молния, и он отвечает глухо и едва слышно, пряча подбородок в горловине черной толстовки. — Бедра. И почти слышит, как Андрей ошарашенно и немного возмущённо разворачивается и смотрит на него, останавливаясь на пороге ванной комнаты. — Ты прикалываешься? Во мне самое красивое бедра? Федя смотрит на него, и чувствует, как на его лице четко можно прочесть прозаичное: «Ты серьезно?». А на лице Андрея — что он в растерянности. Вроде приятно, но ждал он совершенно не этого. — У тебя бедра красивые. Федя сбивается на последнем слове, и отчего-то ему становится так неловко, как школьнику перед девочкой-красоткой; и вроде столько было у него этих девушек, которым надо комплименты плести и на те же вопросы отвечать, вот только что-то не так, с Андреем его приборную панель клинит, и отвечать становится неловко — снова прячется в толстовку, утыкаясь глазами в открытую вкладку. Андрей молчит задумчиво, рассматривает то ли ступни, то ли эти самые бедра сквозь штаны, крутит в пальцах ключики. Федя было возвращается к работе, чтобы сбить краску с лица, но его снова отвлекают несмелым и тихим: — Тебе правда нравятся мои бедра? — Да, — без промедления, четко, как в строю. И Андрей улыбается. Сминает губы в полуулыбку, поднимает взгляд, в котором искры бенгальского огня заходятся в новогоднем танце; и Феде так нравится этот здоровый блеск, он сам улыбается, закусывая губы и прячась в тостовку. Потому что Андрей — его личная Венера. — А я их ненавидел в десятом классе.