целую вас ракетами

r, nc-17

У Андрея лебединая шея. Федя замечает это, когда наваливается всем телом сверху, упираясь ладонями в матрац рядом с его плечами. Андрей вдыхает коротко, пальцами цепляется за чужие плечи и жмурится едва, потом проходит языком по губам и улыбается немножко нервно, взглядывая из-под ресниц на Федю. И Федю ведет — казалось бы, куда ещё больше, но он чувствует, как внутри нежно заходятся нежность и любовь совершенно чистая и девственная, любовь к Андрею, со всеми его пошлыми жестами и грязностью. Абсолютная любовь, не ломающаяся никакими ударами судьбы. Комната пахнет табаком, и Федя знает: он курил, много, пока ждал, пока думал, пока готовился. Пока разговаривал по телефону с каким-нибудь Ваней, который сегодня не приехал; пока перебирал номера других Вань, слышал каждый раз отказ, возможно, с наплевательским пренебрежением. Федя читает это не по Андрею — по комнате. По Андрею он читать не любит. У него на дне глаз нагота полная, но дно поддернуто дымкой, и никогда не бывает кристалльно чистым, Федя не видел. Андрей глаза прячет, даже сейчас жмурится и прикрывает, бегает взглядом вверх-вниз — и Федя, как ни пытается, поймать не может. Андрей в условиях обычной жизни — читабельный. Его хочу-не хочу вполне ясны, блестят утонувшим сокровищами на дне болота, и Федя ныряет в прорубь, поднимает-лелеет, стремится быть хорошим, выполнить все и даже больше; поэтому он и ссорится часто с менеджерами, владельцами клубов, организаторами — желание Андрея в принципе выше всех чужих правд. И когда Федя ловит намек на благодарность в его прикосновениях за сценой, ему хорошо. Он любит это. Он любит Андрея. А Андрей любит прогибаться под незнакомыми парнями. И Феде это неприятно, его иррационально ебет: Андрею нравится так, авантюрно и непредсказуемо, не зная, что будет потом — просто выловить кого-нибудь из толпы общих знакомых и уже через час оказаться с ним в одной постели, падая из локации прямо в лиловую пелену одеял. И Федя знает, что Андрей его не заменит, что их встречи раз в две недели по вторникам — константа, потому что Андрей в этом не клянётся. А если Андрей не клянётся — Федя давно понял — значит ему это важно. Федя не знает, почему ему это важно. Феде интересно, но спрашивать он не хочет, потому что это уязвимость и слабость. У Андрея их тысяча — мальчишек на ночь. Он путает их имена, называя Юриев Романами, а Вань Сашами; он забивает на это, не исправляя сам себя, продолжает смыкать губы в тонкую полосу и выгибаться навстречу, и Феде страшно, что Андрей может перепутать и его, окрестить Кириллом или ещё кем-то, поэтому он и боится, когда Андрей выдыхает какие-то буквы, когда может связывать слова в предложения. В голове пульсирующей неоновой надписью: «Не думай. Не думай. Не думай», — потому что знает, что накрутит себя до злости и почти ненависти, как накаленная лампа лопнет, осколками хаотично рассыпаясь по постели. Потому что плохо будет не ему одному, потому что достанется Андрею — и Андрей, на самом деле, причина и начало всего, а Феде страшно хочется причинить ему боль, но страшно. Потому что Андрей не поймет, за что, вот почему. Когда Андрюша убирает от лица волосы, Федин взгляд ловит в полутьме блеснувший перстень, который недавно видел у кого-то: и это колет и заставляет дышать чаще, вдруг какая-то непонятная ревность накатывает волной и затягивает в пучины омута. Он как-то дарил Андрею итальянскую цепочку, которую специально вез через таможни; но в итоге ни дня не видел ее на чужой шее. И этот факт, как ни старайся, заставляет Федю захлебнуться в соли, допуская мысли, о которых зарекался не думать. Не поддаваться. Не поддаваться. Не поддаваться… Но он поддается. Двигается грубее, сжимает челюсти и пытается не обращать внимания на то, как Андрей под ним жмурится сильнее, сбивчато что-то стонет, и хватается пальцами то за Федины плечи, то за свое блядское горло, выворачивая его самого наизнанку, четвертуя едва-касаниями и бледными радужками глаз, белеющими из-под дрожащих ресниц. Феде становится тошно, очень тошно, до жути тошно, и ему страшно, что он правда будет ненавидеть, что способен на такие чувства, настолько сильные и настолько отрицательные. Для Андрея это превращается в игру: уровень сложнее и жизней меньше, но ему все равно интересно, он продолжает гнуть свою палку, как поясницу навстречу, менять сюжет, продолжает летать в своих мыслях и представлять что-то — блять, он снова улыбается; Феде безумно хочется, чтобы Андрей на него посмотрел, он почти тянется рукой к его лицу, но осекается. Андрей дышит часто и сбивчато, громко, и его искусанные губы в темноте отдают ясным красным. Но он нарушает свой обет молчания. Снова пытается вдохнуть, но глубокие вдохи обрываются на середине, и у него грудь резко вздымается, и с ней серебряная цепь; у Феди внутри все леденеет от этих всхлипов, от того, как он рот открывает, пытаясь поймать воздух, как рыба на суше. — Федь, — тянет совсем не слышно, едва шевеля губами, но это шевеление Федя кончиками пальцев чувствует, реагирует на него ступором, пока Андрей не повторяет, — Федь… Постой. И потом смотрит. Ясным взглядом, лазурно-голубым, запрокинув голову и сверху вниз, едва подрагивая ресницами. Феде внезапно хочется заплакать — от ненависти к себе и от любви к Андрею, одновременно. Он шепчет в ответ короткое: «Что», — потом лбом касается его лба, мокрой челки, заглядывает в омут ближе, и в одно мгновение понимает все метафоры про «утонуть в твоих глазах» — у Андрея ледяной океан, и Федин «Титаник» к черту ломается о его айсберги. «Что» Андрей наконец-то вдыхает, только от этого вдоха лёгкие Феди атрофируются, и он теперь задыхается — и задыхается, когда Андрей тянется чуть выше, приподнимается и целует, нежно и чисто, мягко, пальцами скользя по шее и щекам, притягивая ближе, и Феде кажется, что все это выдумка, бэд-трип, галлюцинация, потому что он так не может, так. Совсем медленно. Уважительно. По-блядски нежно. Андрей нежный, такой нежный, неправильно нежный, и его касания отдаются у Феди импульсом под ребрами. Феде так хочется ответить правильно, сделать хорошо, но ему так плохо и внутри такой отвратительный диссонанс — он просто разрешает этому поцелую быть, хотя отлично помнит и о своей девушке, и о его парнях; но разрешает. Феде хочется сделать правильно, поэтому он и отстраняется, не даёт ему прокусить и свои губы, оставить на них металлическую печать, которая будет напоминать об этой ночи и этом недоразумении. — Что?.. Кажется, он видит на дне Северного Ледовитого колкую обиду — впрочем, не кажется, он правда замечает, как Андрей кривит в полувдохе губы, слишком долго задерживает взгляд на Феде, на его губах и, что удивительно, глазах. Ему неприятно, конечно, потому что Федя не разгорается зажженной спичкой, а тлеет, наоборот тлеет, и у него в глазах осыпаются пепельные остатки. Андрей любит горение слишком сильно, чтобы позволить кому-то рядом стоять без дела. — Ничего, — едва слышно выдыхает он, отворачиваясь. Феде до жути плохо, но он рад, что все сделал правильно.