целую вас ракетами

дайте танк (!) — утро

Утро золотисто касается лёгких облаков, отражаясь в окна — так просто. Федя сидит на кровати с несколько минут, трёт щеку и любуется спящим подле Андреем, едва дрожащими ресницами и нежными губами, размеренным дыханием и безмятежностью — потом встаёт, идёт делать дела. Когда он через два часа возвращается из магазина с бутылками разных минералок и перекусов и с тяжёлым вдохом кладет их на пол — не работал лифт — Андрей ещё спит. Федя подпирает дверной косяк, смотрит на него снова: перевернулся на живот и руку раскинул на Федину половину — искал. Хотел обнять во сне, закинуть ладонь и почувствовать тепло и как успокаивающе поднимается грудная клетка, но не нашел — и продолжил дальше спать, время от времени шумно вздыхая. — Ты встанешь сегодня или нет? — Нет. Андрей всегда просыпается очень неохотно, зарывается лицом в подушку, руками сминает ее под себя; на его спину падает свет и стекает по пояснице, локтям и нимбом подсвечивает волосы. Федя смакует эту картину, пальцами невесомо оглаживает дверь; потом достает из кармана мобилу и подходит к кровати. Он роется в телефоне, открывает аудиозаписи и кладет его динамиком вверх — с небольшой задержкой комнату заполняет немного режущий звук скрипки и трубы, и Андрей тут же возмущенно стонет, накрывая голову подушкой. — Выключи эту нудятину! — Это Вивальди, — кивает Федя, — А ты вставай, сколько можно спать. В ответ прилетает недовольное «угу» и непонятное кряхтение — Андрей пытается оградиться от Третьей А-минорной виолончельной сонаты, но в итоге от своих же телодвижений ему становится жарко. Федя наблюдает, как он недовольно поворачивает голову, плюхаясь скулой на подушку, и насупленно морщится и хмурится, пытаясь рассмотреть Федин силуэт на фоне слепящего солнца. — Даже солнце уже встало, а ты нет, — подмечает Федя, и Андрей на это нехотя улыбается. — Ты противоречишь сам себе, — зевает с умным видом в ответ, — Если я не встал, значит, солнце не встало. И улыбается так по-лисьи, щурится от удовольствия этой шутки. Федя не может его не поцеловать. Андрей будто слышит его мысли, двигается к середине и переворачивается на спину, чтобы Феде было удобнее нависнуть сверху — и, слегка подразнив, поцеловать. Тепло и долго, лениво. Когда Андрей закидывает руки Феде на плечи, притягивая ближе, он понимает, что в очередной раз путается в этих сетях и остаётся надолго, как и несколько лет назад запутался и остался. Андрей замирает в ожидании чего-то, потом ведёт языком по нижней губе и пытается кусаться; Федя толкает его носом и мокро целует в шею, чувствуя, как по чужой коже идут мурашки и как мелко дрожат подушечки пальцев. Губы Андрея расплываются в полуулыке-полувдохе, он жмёт плечами, при этом обнажая шею ещё больше, и прикрывает глаза. И Федя хочет остаться здесь навсегда. Но он резко отстраняется и садится под Андреево недовольное «Федя, бля». На часах уже за полдень — нельзя задерживаться больше. — Я не буду с тобой больше целоваться, пока не встанешь. Я тебя слишком балую. — Ты меня травмировал, — Андрей театрально закатывает глаза и трогает лоб рукой. — Будет мало поцелуев, чтобы восстановить мою психику. — Сейчас вообще ничего не получишь, — Федя смеётся с такой наглости и толкается коленом в бок, отчего Андрей снова что-то недовольно бормочет. — Последний. Прогрессом Федя считает уже то, что Андрей сел — и потянулся сам, без Фединого наставления. Федя смотрит, как он резво упирается руками в спортивки, цепляясь пальцами за переднюю поверхность бедра, и как инициативно лезет целоваться, даже когда Федя едва отстраняется — и понимает, что теперь это входит в привычку.