целую вас ракетами

На окне сетки розовых трещин и паутин, синие разводы и пятна, а ещё краска полопалась. Стекло блестит ягодно-желтым, ловит круги солнечных пунктиров, красным маркером ложащихся под скальпелем луча. За окном закат. Такой же ярко-алый, как он писал. Сахарные нити облаков, тянущиеся к горизонту, заканчивающиеся где-то на границе сознания. Блок говорил, что окно — дверь в новый мир. Андрей не хочет исчезать из своего, но отвести взгляда не может. Это красиво, правда красиво. На языке перекатывается теплый вкус солнца, сухие едва сладкие облака, и Андрей почти чувствует запах, деревянно-мокрый, как в десятом классе, когда в ноябре идешь домой, а дождь только закончился. Комната пуста, как и голова, и шкафы этой отданной за бесценок хаты, в которую Федор постоянно отвозит его. Андрей не думает, чья она, потому что это неважно — в голове каждый раз очаровательно пусто, и это состояние на вкус как клубничный орбит. Андрей любит орбит, но от него потом зубы болят и ноет неприятно. Сзади тихо подходит Федор, стоит за спиной и, кажется, тоже смотрит в окно. Федор орбит не любит, не думает о послевкусиях и химозных отдушках, и в голове у него очаровательные мысли, а не пустота. Андрей знает, что в нем наивного эстетизма меньше, что этот закат для него — один из тысячи таких же, ничего в нем примечательного нет, но Федор все равно стоит за спиной и смотрит молча, даёт привыкнуть к своему присутствию. Они молчат, наблюдая за уходящим солнцем, на кухне глухо тикают часы. В наспех накинутой футболке зябко, Андрей кутает ноги в сбившуюся простынь, на мгновение отрываясь от мазни супрематиста. — Андрей. Он зовёт совсем тихо, и на секунду кажется, что это так шелестят занавески; Андрей отвечает одним коротким отзвуком, едва качает головой в его сторону. Пальцы Федора осторожно ложатся на его шею, мажут чем-то прохладным, и Андрей скашивает глаза, чтобы рассмотреть. — Что это? Федор отвечает, что крем. Что после цепи на коже будут красные царапины и следы, что будет саднить. Что лучше сразу смазать кремом, чтобы потом не было больно. В ответ Андрей улыбается, макушкой откидывается ему на солнечное сплетение и смотрит из-под прикрытой сетки ресниц на сосредоточенное лицо, сомкнутые губы. Рука Федора растирает крем, он думает несколько минут, потом оглаживает ключицы тоже, хотя цепь почти не коснулась их. Кожа помнит холодные режущие движения цепи, помнит, как она остро впивалась, оставляя за собой ноющие дорожки и как стягивала дыхание, точно нити на кукле Вуду. Помнит, как у Федора дернулась рука, и как карабин больно зацепил яремную впадину. Если бы он тянул сильнее, Андрей бы задохнулся, а цепь торжествовала, потому что так и норовила обнять шею терновым венцом и петлей, красиво лечь по линии среза стебля розы в гробу. Андрей не думает, что Федя извиняется. Ему не за что извиняться, потому что Андрею было хорошо, даже с почти кровящей царапиной, даже с почти охрипшим горлом и распаленными щеками. Федор это знает, Федор должен знать. Что Андрею с ним хорошо, всегда, при любых обстоятельствах. Свободной рукой Андрей ловит его запястье, и Федина рука так и замирает, покоясь аккурат над сонной артерией — стоит посильнее нажать, и все. Стук сердца мерно отдается в ушах, усыпляет. Андрей последний раз цепляется взглядом за Федину коричную радужку, по которой золотой каймой разливается звездный свет, за розовеющие скулы, и закрывает глаза.