целую вас ракетами

«я должен был стерпеть и отыграть, как профессионал, я должен был стерпеть и отыграть. но... но я не смог»

Андрей падает на колени и плачет. У него слёзы катятся градом, теряются в отросшей щетине, дрожат губы в обещаниях и извинениях, скулы и глаза блестят не хуже, чем кафель полчаса назад от светомузыки. Он дрожит, путается в нитях слов, ломает пальцы, складывает ладони в молитве и смотрит снизу вверх на толпу, так быстро осиротевшую после конца концерта. Федя видит все с балкона. Кусает губы и хмурится, потому что на улице его ждёт жена и уже подъехавшее такси, а внизу на коленях елозит Андрей — собирает бисер снисхождения, пачкает руки в собственной крови. И лезть вроде бы не хочется: его юрисдикция здесь прекращается, концерт окончен; но внутри мерзко хлопает створками полое окно, шепчется противным: «Помоги» В гримёрке Саша Конь, Влад с гипсом и Артур, но два последних стоят поодаль, а Саша понятия не имеет, что с этим делать. Кто-то сумел заставить Андрея подняться с танцпола, принес к дверям и быстро ушел — Федор считает, это разумно. С Андреем возиться тяжело и ни разу не интересно. — Прекрати. Он останавливается над дрожащими плечами, устало сжимает челюсти. Прек-ра-ти. Андрей только громче всхлипывает. — Я все испортил. Мне не надо было выходить. Мне не надо было приезжать. — Да. Саша в углу возмущённо вздыхает, но у Федора никаких сил лицемерить. Да, было бы лучше, если бы этого всего не было. Тура, концерта. Если бы Андрей не прыгал в слэм, или где он там повредил ногу. Если бы не ехал с этим в Москву, не выступал. Не верил в себя так сильно, оценил бы трезво, а не как всегда на пьяную голову. Как ребенок. Горы ты не свернешь, свалишься на полпути, твои доспехи проржавели и такие тяжёлые, что худое тело само ломается под ними. Брага из бочонка сильно перебродила, бьёт в голову круче коньяка на пустой желудок — ты падаешь со своей клячи, удержаться в седле не можешь, она и рада тебя сбросить. Кляча — товарняк и пищевая цепь, твои же метафоры. И ты, хоть и мечтаешь запрыгнуть в горящий поезд, теряешь свой последний билет. И метафоры твои — книжные. Не реальные. Не жизненные. Принцесс уже давно нет, а что такое гистерезис так и подавно никто не знает. Будь проще, заканчивай свой спектакль дешёвый, мы уже убедились, что ты умеешь плакать. — Андрей, прекращай. Все уже. Саша присаживается рядом и гладит по спине; Федю бьёт током, будто Саша радиоактивен. Андрей всхлипывает и прячет лицо в ладонях, ладони — в резиновом диване, диван — в комнате. Ему бы свою душу как иглу Кощея в яйцо, а его в шкатулку и так далее, было бы проще. Феде проще, Владу, аудитории в конце концов — пусть страдает он один, а не толпа людей. Но Сашино снисхождение — та же жалость, а Феде, быть честным, не хочется, чтобы Андрей думал, что все ок. Саша ничего не знает, ничего не подозревает, у него опыта общения с драконом меньше, принцесса, не попадайся в цепкие лапы его обаяния. В роли принцессы Саша забавный. Андрею, должно быть понравится, ролевые игры с извращённым сюжетами — его тема. — Тебя никто не ругает, успокойся. Тур продолжится, никто ничего отменять не будет. И никакого перелома, ты бы даже из Питера не выехал с переломом. Федя кожей почти чувствует, как Андрей шепчет слезное «мне больно» и весь как-то съеживается, сильнее жмурясь и перехватывая тело поперек рукой. На округлое стекло такси липнут бусины-капли. Они горят яично-желтым и асфальтом, скатываются, обгоняя одна другую. Вероника кладет голову Феде на плечо, переплетает окоченевшие пальцы. От её волос веет холодом и немного домашними одеялами. — Ты нервный, — она едва шепчет, трёт пальцами сонные глаза. Федор целует ее в макушку. — Он не виноват. Ника косится на него, сжимает крепче руку. Федор тяжело выдыхает через нос, отворачивается к окну. За окном по тротуару катится на самокате ребенок с пакетом из супермаркета, а пьяная женщина, шатаясь, пытается закурить сигарету. — Он хотел как лучше. Такой же концерт, как в других городах. Но все бывает, нервы… он совсем ребенок, Федь. Федя знает. Знает, что с ним сложно. Знает, что всегда резок, груб. Знает, что Андрею от этого в какой-то момент становится легче, от его прямоты, потому что вокруг все его возносят, всем он нравится, но стоит поскользнуться, как в спину летят смешки и яркие вспышки телефонов освещают его тень. Поэтому он так цепляется за него — Федор знает — даже со своей детской влюбленностью, все ещё не прошедшей, Андрей готов мириться, лишь бы он был рядом. Федор не может обещать, что будет. — Я не упрекаю тебя, — она удобнее укладывает голову на плече, пряди щекочут нос, и эти слова — чистая формальность, — Ты знаешь все сам. Оставшуюся дорогу они молчат. Ника засыпает, оставляя Федора тлеть в тишине; вакуум усталых мыслей не даёт думать о чем-то, и он просто упирается глазами в смольную ночь за окном и куда-то падает, бессмысленно, бездейственно. Таксист включает на маленькую громкость шансон, радио урчит тихо ему под нос — Федя бы обозлился в другой день, но сейчас только жмурит глаза, стараясь найти аналог холодной воде. От разряженного ночного воздуха режет в носу, и он полностью поднимает темное стекло, окончательно отгораживая их от тлеющей последними искрами Москвы. Под утро на телефон приходит единственное слово: «Прости».