целую вас ракетами

У него на губах фиолетовый осадок сигаретного фильтра и соленая луна. Брови сведены, как мосты в Петербурге под вечер, мыслительные процессы по лбу мелкими мошками; он не гонит их простым движением руки. Боится запутать. А у Андрея глаза почти безумные. Распахнуты широко в непонимании, хотя скорее в понимании, брови подняты смешно и насмешливо, и Феде так хочется запустить в его красивое лицо своей уставшей чайной кружкой. В этой вселенной он снова бухой. В этой вселенной он снова лезет с руками и словами, мажет сухими губами по стенам, царапает-ся. Пытается выстонать, вымучить очередной сценарий их счастливой жизни, не разбить его Земфирой о хрустальный взгляд, а пролелеять в оставшихся клочках мяса-сердца. Федя протягивает ему демо-версию этого домика, а Андрей так нелепо хватает его за крышу, своими поломанными руками ломает и домик. Он сыпется мелкой занозой под пальцы, Андрей почему-то смеётся, пытается, смотрит так виновато. Федина эмаль осыпается порошком, пресно тарабанит на кончике языка, так хочется выплюнуть эту штукатурку — ему в лицо. Когда записывал Демонов, хохотал так же на бэке. Федя сводил, ежась от холода, думая, что же было за кулисами — но так и не спросил, постеснялся, мол, может, личное. Какое личное, когда человек перед тобой душу и кости раскладывает как карточную колоду, гадает на ней сухими суставами и заливает все слезами на пару с бухлом? Когда в час ночи рыдает у тебя на плече из-за тоски по родному городу, из-за бессилия, потерянности, которое у всех и всегда бывает, но слушать его бормотание и переживания как-то по-особенному больно. И Федя жал его за плечи ближе, рыдания задыхались в вороте его толстовки, и он верил, что все мальчишку обойдет стороной. Какая-то из вселенных отстаёт от его на несколько световых лет. В этой вселенной многое заставляет Федю скручиваться до тошноты. В той вселенной так кристально чисто, что Феде не верится: нынешний Андрей когда-то был таким. А теперь он разбивается бухой и законченной тварью. Не так, как завещала Земфира. Грязно и пошло. Федя пытается удержать хрустальный домик, но Андрей сует в зубы сигарету, хохочет и давит его малиновыми вансами, танцуя под «Ад пуст» свои дьявольские танцы. Федя смотрит на него исподлобья и уже не хочет держать за ребра, чтобы тот не упал с края сцены в зал. Федя смотрит на него, и не хочет подхватывать пущенные по венам строки его текстов. Федя не хочет снова прижимать его ближе, когда тот снова плачет на сцене. «Поверь в меня, Федор,       я тебя не подведу» Он не может. Он видит Андрея насквозь, и верить в неуверенность как-то глупо. Дым на вкус как мерзотный Краснодар. Федя укладывается на скрипучей кровати под обещания, что «это на одну ночь»; Андрей гасит свет, закрывая дверь с другой стороны. Его квартира такая пустая и маленькая, тонкая полоса света из другой комнаты режет Феде глаза своей правильностью. В той вселенной нет колючего матраца. В его квартире стены тонкие. Не впитывают тихие всхлипы и задушенные вздохи, они сочатся с полотна на руки, пальцы вяжет этими нитями, сковывает. А Федя все теперь слышит, жмурится до горящих метеоритов под веками, чтобы пропасть в этой черной дыре, провалиться навсегда. Андрей прерывается на сигарету на лестничной клетке, и Федя зарывается в подушку, чтобы заснуть быстрее. Завтра скажет ему, что все было слышно. И не говорит. Армагеддон такой красивый. В Краснодаре ночью небо розовое, Федя засматривается на него, выходя после покурить; в какой из туманностей Андромеды это точка смены парадигмы, и Андрей не уезжает бухой к друзьям, а Федя не остаётся один в чужом городе. Хрустальный домик мешается под ногами стеклянной крошкой. Федя лениво мнет её носом кроссовка, плюется окурком, растворяя-сь. А у Андрея улыбка такая вымученная. Глаза блестят болезненно, кивает понимающе, мол, никаких конфликтов! я все понял, я взрослый! ответственность! Но на деле не понимает ничего, не сможет. Пришитые пальцы ещё не прижились, он не управляет ими до конца, путается в нитях, вымоченных в крови — красный такой красивый цвет! Его фигурки ломают-ся и падают на асфальт. На фоне розового неба его губы выглядят красиво. «Я хотел бы зациклить этот момент» Вселенная дрожит от взрыва сверхновой, постепенно исчезая в её черной дыре — нуле функции. Андрею бы высчитать, где ошибка, почему их будущее вдруг стало прошлым, да вот на математику он забил уже на втором курсе. Федин вздох обрушивается на Нибиру тяжёлым смерчем, унося домик Элли даже не в Жёлтую страну. Андрей улыбается на концерте, улыбается после, а потом плачет где-то на затворках сознания. Его погребок закрыл свои двери, и ему некуда запрятать главного беса; Федя сидит в его гостиной, закинув ногу на ногу, ждёт, пока Андрей ломанными руками шарит по ломанным стенам, ища тайник, и говорит о том, что никаких конфликтов! ты взрослый! ответственность! дымит сигаретой, а Андрей потом оседает на диван, тлея. Федя видит, как он забивает твиттер глупыми выпадами в его сторону и видит, как ему некуда себя деть. Федя знает, как ему до тошноты больно не быть больше рядом. Федя комкает эту вселенную в кулак, успевая вывести с орбиты все свои ракетные станции.