Как поступил бы мой отец

Все ночи Маэглина с момента возвращения из Ангбанда были ужасны. Но ночь, последовавшая за визитом Тургона, оказалась ужасной по-другому, не как остальные. Обычно Маэглин долгие часы до рассвета мучался виной и сомнениями, затем принимал решение во всем признаться дяде, и истощенный и успокоенный, забывался сном. Проснувшись, он никогда не выполнял задуманного, а следующей ночью все повторялось. Маэглин ясно видел порочный образец, но поделать ничего не мог, и, кажется, начинал уже привыкать. Во всяком случае, он был уверен, что на этот раз его ждет все то же самое. Тем более, что стоило только Тургону скрыться из виду, как взгляд Моргота возвратился и, точно древко отравленного копья, уперся Маэглину куда-то между лопаток. Волны нестерпимого жара и нестерпимого же холода расходились от этого места, пока не пропитали все тело Маэглина. В другие ночи эти ощущения часто становилось столь мучительны, что Маэглин наматывал круги по своей спальне, скрежеща зубами от боли. А перед глазами у него мелькали видения Ангбанда, и уши заполняли звуки Ангбанда — лязг и крики, звуки ударов и стоны, голоса Моргота и его приспешников. Теперь же он видел лицо Тургона. Не такое, каким оно было, когда они недавно говорили, а затем прощались на лестнице. Иное. Суровое лицо короля, вершащего суд на высоком троне, сжимая в руках судебный жезл. Взгляд пронзительный и строгий. Никогда Тургон не смотрел так на Маэглина. Но если посмотрит, как Маэглин это выдержит? Теперь, когда душа его столь отягощена? Когда он так слаб? Дрожь, пробегавшая по его телу от этих мыслей, не была рождена заклятием Моргота. Маэглин сел у очага и обхватил себя руками за плечи, но это мало помогло согреться. Мысленным взором он все еще видел Тургона, спрашивающего ответа за его дела. Чем он мог бы оправдать себя, даже если бы король и захотел выслушать его оправдания? Ничем. Абсолютно ничем. Чем дольше Маэглин думал над этим, тем яснее понимал, что у него нет ни одного мало-мальски достойного объяснения, для чего он вообще тайком покинул пределы Окружных гор. А ведь началось все именно с этого. Тургон в его воображении все ждал и ждал ответа. Пока, наконец, Маэглин не оказывался распростерт на полу ниц, как перед троном Моргота, извиваясь, словно червь и захлебываясь рыданиями — чего прежде не случалось, даже и перед троном Моргота. А поскольку все это происходило в воображении Маэглина, он мог одновременно и рыдать на полу, и смотреть прямо в лицо Тургону, поэтому ясно, в мельчайших подробностях, различал, как выражение сурового внимания на лице короля сменяется брезгливым отвращением. Вообразить, что Тургон скажет или сделает затем, Маэглину уже вовсе не хватало сил, так что дальше фантазия менялась, и он больше не видел Тургона. Вместо этого перед ним проходили чередой лица всех жителей города, которых он когда-либо встречал, и на этих лицах Маэглин читал потрясение, ужас, гнев и снова ужас. Некоторые быстро проходили и исчезали, как темноволосая девушка в венке из желтых полевых цветов, с которой Маэглин танцевал в своей первый праздник Разгара Лета в Гондолине. Другие смотрели на Маэглина долго, словно разглядывали диковинное существо, вовсе не похожее на эльфа, — его учителя и ученики, мастера из Дома Крота… мечники, сражавшиеся в битве, которую назвали Бессчетные Слезы, еще раньше, чем она закончилась, бок о бок с Маэглином и под его началом – выжившие и убитые, и те, о чьей судьбе с тех пор не приходило вестей. Были и такие, кто, раз пройдя, появлялся снова: Рог, Элеммакиль, Эктелион, Салгант... Идриль, хотя ее лица Маэглин не увидел ни разу — она все время отворачивалась, и только блики света играли на ее волосах. Эол, как ни странно, был там, в череде гондолинцев. Он тоже приходил не единожды, и, в отличие от остальных, каждый раз говорил что-нибудь сыну: "Поклонился Морготу, значит? Что ж, сперва — Тургону, потом — Морготу. Только начни гнуть спину перед кем попало, уже не остановишься". Маэглин хотел, очень хотел возразить отцу, что поклониться Тургону и поклониться Морготу — совсем разные вещи, но не успел. Эол, смерив его презрительным взглядом, исчез. Скоро, впрочем, он явился снова, чтобы крикнуть в лицо Маэглину: "Здесь обратятся в прах все твои надежды, и ты погибнешь той же смертью, что и я!" Это уже было знакомо. Эол и в самом деле говорил такие слова. Последние слова, которые Маэглин услышал от своего отца. Угроза, когда-то безмерно страшная, теперь была почти утешением. Упасть с уступа Карагдура и разбиться насмерть — если бы только Маэглин мог быть уверен, что для него все кончится так просто. На этом месте воспоминания об Ангбанде властно напомнили о себе, и некоторое время Маэглин будто снова тащился за прислужником Моргота, который, намотав на руку веревки, опутывавшие Маэглина, показывал ему "примечательные экземпляры" — эльфов, столь истощенных и искалеченных так страшно, что они не должны были жить, но все еще жили. По крайней мере, все еще способны были страдать. Маэглин все ходил и смотрел, и не мог не смотреть. А потом его вернули в тронный зал Моргота, и там он... Он сказал Морготу, где Гондолин. А еще другие вещи, важные вещи об обороне города... всего не перечесть. Но даже и это теперь, в памяти, не было самым позорным. И не то, как на вопрос, какой награды он желает больше всего на свете, он прошептал: "Идриль". Каждый из этих поступков был верхом бесчестья сам по себе, и, если бы стыд и вина могли убивать, Маэглин давно был бы мертв. Но всю глубину собственного ничтожества он постиг, когда назвал Моргота Повелителем, дрожа на полу у его ног. А ведь и об этом придется рассказать. "О да, кайся во всем и моли о пощаде, давай, не сомневайся! Ты ведь уже распробовал, каково это. Не все ли равно у чьих ног дрожать? Сначала — Моргот, потом — Тургон", — это снова перед мысленным взором Маэглина возник Эол, на этот раз усмехающийся. Маэглин сам не мог сказать, представляет он отца в тронном зале Ангбанда или Гондолина. Он хорошо знал, что для того разницы не было. Эол ненавидел Моргота всей душой, но так же сильно ненавидел и нолдор — и всякого, кто сколько-нибудь посягал на его свободу. Эол не склонился бы перед Морготом. Ни за что. Но и перед Тургоном — ни за что. И никогда не признал бы никакую свою вину. А впрочем, почему "не признал бы"? Просто "не признал". Он ведь не рассказал о яде. Хотя мог бы этим облегчить свою участь, а главное — спасти жену, которую — уж в этом Маэглин был уверен — действительно любил, горячо и отчаянно. Но он промолчал и позволил ей умереть, чтобы только не признаваться перед ненавистными нолдор, которых считал не намного лучше орков, что сам по-орочьи смазал ядом острие. И хотя каждое мгновение той ночи, которую провел у постели своей умирающей матери, Маэглин мысленно проклинал отца страшнее, чем отец когда-либо проклинал его, он все равно понимал Эола. Слишком хорошо понимал. Особенно теперь. Как соблазнительно было ничего не говорить. Просто позволить событиям идти своим чередом. Моргот нападет на Гондолин и захватит его, и это будет ужасно. Но Маэглину не придется унизиться, признавая свою вину ни перед Тургоном, ни перед кем другим. Они, конечно, все тогда будут мертвы. Или еще хуже. И он, скорее всего, тоже. Но унизиться перед ними ему не придется. Так зачем же самому идти навстречу новому унижению? Разве мало, в самом деле, он испытал перед Морготом? Его отец точно выбрал бы молчание. Но мать бы такого выбора не одобрила. Арэдель, дочь Финголфина, была горда. По-своему, даже более горда, чем Эол. Но она любила этот город и этот народ, и своего брата. Она не пожелала бы им такой судьбы. Не оплатила бы их жизнью и свободой свою гордость. Пора было, наконец, решить, собирается он быть сыном Эола или сыном Арэдели, потому что он, очевидно, не мог быть и тем и другим одновременно. Не после всего, что произошло. И Маэглин выбрал.