Как поступил бы мой отец

Очередное решение рассказать обо всем Тургону Маэглин принял, уже по обычаю, как раз на рассвете. Но долгожданного и необходимого сна без сновидений оно ему не принесло. Вместо того, чтобы шагнуть на Дорогу Грез и забыть обо всем, Маэглин раз за разом смотрел в лицо восседающего на троне Тургона и отчаянно не мог объяснить ему ничего. Взгляд Моргота ощущался едва-едва, как боль от раны, полученной много дней назад, слишком привычная, чтобы обращать на нее внимание, когда есть раны свежее. Даже жуткая перспектива снова вернуться в Ангбанд не оказывала на сознание Маэглина такого парализующего воздействия, как раньше, потому то казалась далекой и нереальной по сравнению с предстоящим разговором с Тургоном. Разговором, где Маэглин обнажит всю свою мерзость и ни слова не сможет сказать в свою защиту. Решимость Маэглина продержалась недолго. Она начала уменьшаться еще до полудня и испарилась совсем задолго до заката. В какой-то момент Маэглин вдруг загорелся идеей уклониться от условленной встречи под благовидным предлогом. Но под каким? Какой предлог будет и благовидным, и достаточным? Да в добавок не приведет к тому, что Тургон станет еще пристальнее интересоваться жизнью Маэглина и совсем скоро повторит свое приглашение опять? Перебирая возможности одну за одной, Маэглин пришел к выводу, что проще и убедительнее всего будет обжечь себе руку. После возвращения из Ангбанда он не работал ни в одной мастерской, избегал даже мыслей о работе, но вряд ли кто-то уже успел заметить эту странность, поэтому ничего удивительного в его ране не найдут. Но чтобы Тургон, обеспокоившись, забыл о своем намерении побеседовать с Маэглином, требовалась серьезная рана. Такая, которая потом оставит руку действительно искалеченной, если не до конца вечности, то на очень, очень долгий срок. Маэглин больше не будет мастером. Больше никогда не будет мастером. Мысль об этом внушала отвращение несмотря на то, что Маэглин потерял былую страсть к работе. Одно дело — не желать, другое — не быть способным. Стоит ли избавление от встречи с Тургоном — этого? Раньше Маэглин никогда не тратил времени на сомнения. Теперь же, казалось, любой выбор, который он пытался сделать, становился нескончаемой чередой метаний между двумя противоположными ответами. Вечерний час Маэглин встретил предельно измотанным и опустошенным. Все еще с двумя целыми руками. И с ясным осознанием, что он не может и не будет ничего рассказывать Тургону. Но пойти на встречу ему придется, потому что ему так или иначе не удастся не говорить с дядей вечно. А значит, лучше пройти через это сегодня, чем отложить на завтра или послезавтра, или даже еще на дюжину дней. Так что Маэглин оделся как подобало случаю и отправился во дворец. Этого места он избегал все дни после возвращения в Гондолин, кроме самого первого, поэтому теперь, когда с трудом заставил себя переступить порог, Маэглин невольно ожидал каких-то огромных и неожиданных перемен. Но все было точно таким же, как раньше: и дворец, и эльдар в нем. Маэглина привычно приветствовали со всех сторон. Сначала это поразило его, но потом успокоило. Именно во дворце оказалось почему-то очень легко представить, что всего, произошедшего после его последней вылазки за пределы Окружных гор, не было. Да и самой вылазки тоже. Ни этой, никакой другой. Он никогда не покидал долину Тумладен, как и повелел Тургон, его дядя и король. Ему не в чем признаваться. Нечего скрывать. Эти мысли убаюкали страх Маэглина перед Тургоном, что было очень кстати, потому что дверь в личные покои короля уже маячила в конце коридора. Но только Маэглин успел обрадоваться этому, как его настиг, словно удар орочьего хлыста, взгляд Моргота, заставив Маэглина в очередной раз мысленно взвыть от боли и ужаса. Хотелось бежать прочь, вернуться домой, забиться в самый дальний и темный угол спальни и там пережидать свои муки. Но Маэглин был в самом сердце королевского дворца. Он сойдет с ума быстрее, чем выберется оттуда. К тому же возникнут вопросы. Он не может едва ли не на пороге личных покоев Тургона развернуться и уйти… Тургон совсем рядом, за ближайшей дверью. Эта мысль отозвалась в сознании Маэглина страхом и отчаянием. Но в то же время на память пришли последние встречи с дядей: тогда тоже были и страх, и отчаяние, но и облегчение, потому что пока он говорил с Тургоном, взгляда Моргота не чувствовал. Маэглин сам не знал, хочется ли ему разрыдаться или рассмеяться. Похоже, его отец был прав, когда сказал, что он обречен дрожать или перед Морготом, или перед Тургоном. А весь сегодняшний день он и вовсе дрожал перед обоими сразу. Так уж точно не могло продолжаться дольше. Остаток пути по коридору Маэглин преодолел едва ли не бегом. Еле дождался, пока эльда из Дома Короля — точнее Маэглин в своем нынешнем состоянии охарактеризовать его не мог, потому что не в силах был сосредоточиться, — объявит о его приходе. Наконец, Маэглин оказался в покоях Тургона. Там также, похоже, совершенно ничего не изменилось с прошлого посещения Маэглина, но он не был уверен, потому что все плыло перед глазами. Первая комната была пуста. Вторая — тоже. Маэглину стало страшно: вдруг Тургона здесь нет? Но тут дядя окликнул его: — О чем задумался, хинья? Маэглин прошел на голос и оказался в самой маленькой комнате из тех, что занимал Тургон. Это значило, что сегодня они будут вдвоем, к ним не присоединится ни кто-то из друзей Тургона, ни Идриль. Впрочем, Идриль во время таких встреч с Тургоном Маэглин не встречал почти никогда. Она, несомненно, проводила с отцом немало времени, но не в те же вечера, когда у него бывал Маэглин. Это часто огорчало и даже раздражало Маэглина прежде. Но не теперь. Сейчас он был так счастлив, что мир вокруг снова обрел четкость, а взгляд Моргота исчез, что больше ни о чем не мог думать. Всей его выдержки едва хватило, чтобы не броситься Тургону на шею, а приветствовать его как должно — тепло и почтительно. Тургон, впрочем, сам обнял его, как это обычно и бывало. — Ты выглядишь усталым, — заметил он, наконец, отстранив Маэглина от себя. — Только не говори мне, что после нашего прощания ночью ты заперся в мастерской и все это время работал. В его тоне слышался мягкий укор пополам со смирением, дескать, все мастера такие: порой запираются в мастерской в самый неподходящий момент. Соблазнительно было просто согласиться. Но подумалось вдруг, что эта отговорка может слишком легко рассыпаться. Так что Маэглин отрицательно покачал головой: — Нет, я не пошел в мастерскую, но мастерская сама пришла в мои мысли и помешала ступить на Дорогу Грез. Тургон понимающе кивнул. Он был мастером, притом одним из лучших, кого вообще видел мир, поэтому и успехи, и неудачи мастерства были ему близки и понятны. Маэглин с горечью подумал, как хорошо, что Тургон никогда не был ни предателем, ни трусом, а то раскусил бы его в мгновение ока. Они расположились на удобных кушетках у огня и под обещанное Тургоном превосходное вино, поговорили о мнимых проблемах с несуществующим замыслом, которые якобы терзали Маэглина. От чего, к счастью, достаточно быстро перешли на настоящие проблемы других мастеров и иные дела Гондолина. Понемногу Маэглин по-настоящему увлекся беседой и расслабился. Ему стало хорошо, как не бывало ни разу после Ангбанда. К тому же вино и тепло очага мягко окутали его, и Дорога Грез, которая ускользала от него весь этот день, развернулась перед ним сама собой, и он заскользил по ней, все дальше и дальше от голоса Тургона.