Как поступил бы мой отец

Маэглин был прикован к стене, точно как те несчастные, которых показывал ему прислужник Моргота. Горло сдавливал широкий железный ошейник, настолько тесный, что само дыхание превратилось в пытку: воздух проникал в легкие даже не по глотку – по капле. А цепь оказалась такой короткой — не шевельнуться. Даже если бы и нашлись силы. Впрочем, сил не было. Боль перебитых руках и ногах и в, похоже, разодранной груди отняла их все, затуманила разум и зрение. Но и так Маэглин продолжал видеть, как над ним нависает всей своей жуткой махиной Моргот, угрожая вырвать ему глаза, если он немедленно не скажет, где Гондолин. — Говори! Говори, — требовал Враг. — А не то… Он протянул к лицу Маэглина руку с длинными изогнутыми стальными когтями, более острыми, чем любой кинжал, когда-либо созданный руками эльфов. Один коготь коснулся кожи прямо под правым глазом Маэглина. Половина лица тут же взорвалась новой болью. В ужасе Маэглин уже готов был покориться, сказать все, все, что угодно, только чтобы Моргот оставил ему глаза, но внезапно понял, что не может сказать ни слова, потому что… потому что у него уже нет языка! Ведь язык вырвали раньше... От этого осознания ужас взметнулся на до сих пор неизведанную высоту. Маэглин закричал, оглушая сам себя, забился, пытаясь уйти от опасности, коготь Моргота впился глубже... — Хинья, да что с тобой... Проснись! Маэглин! Проснись, Маэглин, сын Аредэли. Проснись, Маэглин, сын Эола. Проснись, я говорю тебе. Повелительный голос развеял страшное видение. Вернул Маэглина из ангбандской темницы в ярко освещенные покои короля Тургона. К удобной кушетке, приветливому очагу, недопитому кубку… и к Тургону, который аккуратно придерживал его за плечи, должно быть, опасаясь, что иначе Маэглин упадет с кушетки и начнет биться на полу. Но перемена слишком ошеломляющей, чтобы осознать ее, и Маэглин продолжал кричать и вырываться, не в силах остановить себя. — Ты в безопасности, в безопасности среди друзей, здесь с тобой ничего не случится... Утешительные слова проникли в сознание Маэглина далеко не сразу. А когда это все же случилось, облегчения они не принесли. Наоборот, внутренности будто смяла та самая рука из сна. Ведь Маэглин не был в безопасности. Никто больше не был в безопасности в Гондолине. А Тургон… после такого его уже не удастся уверить, что все в порядке. С трудом — ничто в жизни еще не давалось ему настолько тяжело — Маэглин поднял взгляд на дядю. Перед глазами все расплывалось от слез, и только тут Маэглин осознал, что все это время не только кричал и рвался, но еще и рыдал. Никогда в жизни он не позволял кому-то видеть себя настолько слабым и жалким... кроме как в Ангбанде. Маэглин сморгнул слезы, и мир вокруг обрел четкость. Лицо Тургона тоже. Оно не было ни гневным, ни встревоженным, но выражало предельную сосредоточенность — лицо эльда, перед которым стоит сложная задача, нуждающаяся в немедленном решении. Очевидно, сейчас для Тургона такой задачей был Маэглин. Теперь, конечно, не отговориться неудачами в мастерской. Сказать, что вспомнил о матери? Что ее смерть вновь увидел во сне? Эта мысль вызвала у Маэглина волну отвращения к самому себе. Она не заслужила, чтобы он прикрывался ее именем и памятью в таком деле. А сколько уже мать в самом деле ему не снилась... даже в кошмарах... Тургон отпустил Маэглина и присел на край той же кушетки, где полулежал Маэглин, так что они оказались друг напротив друга. Со своего места Тургон продолжал наблюдать за Маэглином, как смотрят на нечто не только озадачивающее, но и могущее оказаться опасным. Тут Маэглин понял, что солгать, пожалуй, больше вовсе не получится. Может, Тургон не разбирался в предателях и трусах, но тех, чьи сны отравил Ангбанд, он повидал достаточно. Бывших ангбандских пленников у него целая дружина. Действительно целая дружина. Правда, теперь ни в ком из них не было и следа того ужаса, который едва ли не каждую секунду после возвращения чувствовал в себе Маэглин. Но ведь Тургон знал их и раньше, когда они только пришли к нему. Были ли они такими же? Вгоняла ли их в трепет всякая тень? Одиночество? Собственные воспоминания, мысли и сны? Или это только его удел? Не беглеца, но предателя? А солгать точно невозможно. Как и отвести взгляд. Но он ведь и не хотел лгать... Он собирался сказать правду... Или все-таки нет? — Маэглин, — Тургон назвал его по имени, и сразу с тоской подумалось, что теперь дядя уже никогда больше не станет звать его "хинья". С другой стороны, многие эльдар считали, что имя имеет власть над тем, кто его носит, и иногда может даже разрушить наведенные злые чары. Чары... чары Моргота, наверное, покрепче этого будут? Или нет? Впрочем, сейчас – как и всегда в присутствии Тургона — Маэглин взгляда Моргота не чувствовал, словно и не было никаких чар. — Маэглин, — повторил Тургон. — Что на самом деле произошло, когда ты в последний раз отлучился из города? Этого следовало ожидать, Тургон не глуп и теперь должен был догадаться. Но Маэглин задохнулся, словно его с размаху окатило ледяной водой. Вопрос, что же сказать, опять забился в его уме как перепуганная мышь. Тургон, верно, заметив эти метания, продолжал: — Сейчас скажи мне правду, всю правду. Маэглин. Имя было произнесено таким тоном, как будто поставили точку в конце письма. И Маэглин странным образом почувствовал себя больше здесь, в покоях Тургона, рядом с Тургоном, а не в каком-то не имеющем очертаний месте, где обитали его суматошные мысли. — Я, — попробовал заговорить Маэглин. Вышел неприятный скрежет, как будто он не говорил целую ейну. Он попробовал еще: — Я не знаю, смогу ли, — в этот раз получилось, по крайней мере, разборчиво. — Я хотел... — тут Маэглин запнулся. — Хочу... Я с самого начала собирался рассказать… Правда… Правду… Но Моргот, он... что… если... я... Все это больше не имело смысла. Маэглин почувствовал, что задыхается. Но от ужаса, от унижения или от Морготовых чар, он не знал. — Маэглин, — снова позвал Тургон. Это опять помогло. По крайней мере, немного. Маэглин снова четко осознавал, кто он и где он, и мог дышать, и не лепетал ничего заплетающимся языком. Тургон был теперь страшно бледен. Бледнее, чем Маэглин когда-либо его видел. Кроме, может быть, дня похорон матери Маэглина. Но смотрел он все еще без отвращения или гнева, с прежней сосредоточенностью. Он сидел недалеко от Маэглина и пока не сделал попытки отодвинуться, поэтому легко сумел протянуться и положить руки Маэглину на плечи. Руки были теплыми и не дрожали. — Можешь, — твердо сказал он и добавил повелительно: — Рассказывай, смотри на меня и рассказывай. Ничего не бойся. Есть только ты и я, больше никого. Просто говори. Маэглин так и поступил.