Как поступил бы мой отец

Если бы Маэглин ожидал, что, когда он начнет рассказывать, станет легче и история польется сама собой, его постигло бы жестокое разочарование. Выталкивать из себя слова было как таскать огромные камни, и каждый следующий камень оказывался никак не меньше предыдущего. Впрочем, Маэглин был скорее удивлен, что ему вообще удалось заговорить. А еще что Тургон слушал его, не перебивая и все так же держа руки у него на плечах. Совсем иначе Маэглин представлял себе это признание... Правда, когда он сказал, что вышел за пределы Окружных гор, прокравшись мимо дозорных, охраняющих Тумладен, сам, по собственной воле, взгляд Тургона полыхнул возмущением, а его правая рука дернулась, отчего и Маэглин тоже дернулся, ожидая, что щеку вот-вот обожжет пощечина. Но Тургон только сухо кивнул и продолжил слушать. Пока Маэглин рассказывал о так некстати найденной богатой рудной жиле и о своей неосторожности, о том, как орки захватили его врасплох и как затем он решил, что пойдет с ними в Ангбанд, чтобы сбежать по дороге, Тургон оставался на вид абсолютно бесстрастен. Но когда Маэглин заговорил об Ангбанде, во взгляде Тургона все же затеплилось сострадание. Тургон даже слегка сжал плечи Маэглина, будто хотел ободрить... будто это еще могло помочь и изменить то, что уже произошло. На деле так еще труднее стало рассказывать дальше. Признаваться уже не в нарушении королевской воли и в глупости, но в трусости, предательстве и в низости, столь огромной, что Маэглин прежде и представить в себе не мог такого. Тем более подобного не подозревал в нем Тургон. Но Маэглину даже в голову не пришло, что теперь, когда он начал, не обязательно открывать абсолютно все. Правда могла быть только полной, иначе ни в чем не будет никакого смысла. Это Маэглин откуда-то знал твердо, как в детстве знал, что в родном лесу есть деревья, которые никогда не сбросят его, как бы высоко он ни забрался, а есть и такие, к которым лучше вовсе не подходить — и это чутье ни разу его не подводило, поэтому сейчас Маэглин рассказывал, не упуская ничего. Свое пребывание в Ангбанде он описывал бесконечно долго, во всех врезавшихся в память деталях. Как предстал перед Морготом впервые и что затем увидел в ангбандских подземельях: всех этих эльдар, запертых в телах, слишком истерзанных и истощенных для жизни, но не имеющих никакой надежды на освобождение. Об этом Маэглин говорил не потому, что надеялся, будто Тургон, услышав об ужасах Вражьей крепости, простит все, что затем сделал Маэглин, а потому что воспоминаниям было тесно у него в голове, и временами они, казалось, пытались расколоть ее изнутри, так что он не мог упустить шанс — первый и почти наверняка последний в своей жизни — выпустить их наружу. Тургон слушал, и лицо его каменело, а в глазах все ярче разгорался гнев. Но на этот раз Маэглину не было страшно, потому что гнев не был направлен на него, и прикосновение рук Тургона оставалось утешительным. Только когда Маэглин, рассказывая уже о второй встрече с Морготом, добрался до момента, где Моргот посулил ему за тайну Гондолина любую награду и спросил, какой награды он желает, а Маэглин ответил: — Идриль. — Только тогда лицо Тургона исказилось судорогой отвращения, которого Маэглин ожидал с самого начала. Показалось, что сейчас Тургон с силой отшвырнет племянника от себя или уж точно ударит, и Маэглин снова инстинктивно сжался, готовясь к этому. А Тургон только крепче стиснул его плечи. Пожалуй, от такой хватки могли бы остаться следы, если Маэглин проживет достаточно долго, чтобы они проступили, но Тургон едва ли вообще осознавал это, и Маэглин замолчал, выжидая, не последует ли теперь настоящая вспышка гнева, которой он, безусловно, заслуживал, и которая так или иначе была неизбежна. Сейчас или несколькими мгновениями позже, когда он дойдет до того как… Столкновение с яростью Тургона неминуемо. Но это даже к лучшему, если Тургон убьет Маэглина первым, Моргот уже не сможет заставить его вернуться в Ангбанд, даже если сейчас он видит Маэглина и слышит каждое его слово… Ужас на мгновение сдавил горло Маэглина, как железный ошейник. — Продолжай, — резко велел Тургон. На этот раз он не назвал Маэглина по имени, а тот не посмел сказать, что не может. Собрав остатки сил, Маэглин сделал очередной глоток воздуха и принялся рассказывать дальше. О том, как выдал Морготу Гондолин. Эту часть истории он помнил хуже всего. Конечно, он сказал, где город, наверняка. Но этим дело не кончилось. Он говорил еще... еще много... но что точно? И осталось ли что-нибудь, чего он не рассказал? — Я сказал ему... наверное, все, что знаю о городе, — заключил Маэглин. А кто знал больше, чем он? Разве что сам Тургон, да и то... Гондолин открыл Маэглину все свои секреты, точно также как Тургон открыл ему свое сердце. А Маэглин предал это доверие. Предал. Он понял все в тот миг, когда жуткое орочье пойло прояснило его разум, и с тех пор это понимание мучало его, но никогда еще оно не было так остро, как сейчас, когда он сам открывал Тургону свое предательство. Крохи самообладания, которые Маэглину до сих пор удавалось сохранять благодаря Тургону, покинули его, и он разрыдался и обмяк так, что, если бы Тургон все еще его не держал, упал бы. На этот раз Тургон не пытался его утешать, но и рук не убрал — поддерживал Маэглина, пока слезы не иссякли. А когда — кажется, спустя очень долгое время — это случилось, Тургон спросил: — Что же произошло, после того как Моргот получил от тебя все, что хотел? Маэглина поразило спокойствие голоса Тургона. Он ведь только что признался, что выдал Гондолин Врагу. Тургон не может, не должен быть так спокоен! Как будто он так ничего и не понял. Или как будто... — Ты знал, да? — обреченно спросил Маэглин. — Знал прежде, чем я начал рассказывать. Значит, все разговоры, и эта встреча... все было подстроено, чтобы вырвать у Маэглина признание. При этой мысли Маэглин почувствовал себя странно уязвленным, да к тому же совершенно сбитым с толку. Зачем? Чтобы казнить Маэглина, ему вовсе не нужно было… Тургон после вопроса племянника издал короткий безрадостный смешок, совсем не похожий на его обычный смех. Маэглин отвлекся от своих сумбурных размышлений и поднял взгляд на дядю как раз вовремя, чтобы увидеть, как он отрицательно качает головой. — Нет, не прежде, чем ты начал рассказывать. Но с тех пор, как ты начал, да, я знал, — Тургон тяжело вздохнул. — Надеялся, что все еще может оказаться не так, но мое орэ кричало и рыдало в унисон твоему рассказу. Сбывается все, что предрек мне Ульмо. Все, чего я так отчаянно старался избежать... На лице Тургона появилось отсутствующее выражение, хорошо знакомое Маэглину и всем приближенным короля по его все более и более долгим периодам глубокой задумчивости. Он был как будто уже не здесь, и как будто даже забыл о Маэглине, хотя это было едва ли возможно посреди такого разговора. Тургон потряс головой, словно отгоняя несвоевременные мысли, и повторил свой вопрос: — Так что случилось потом? И Маэглин покорно продолжил рассказывать: о своем исцелении — мучительнейшем из исцелений, об ужасе, когда он с полной ясностью осознал, что натворил. О новых планах обмануть Моргота. И о том, как легко Моргот разгадал эти планы. Об угрозах Моргота и о его чарах. И о том, как Маэглин... о том, как Маэглин... — ... назвал Моргота Повелителем. Маэглин разрыдался бы снова, если бы мог, но у него больше не осталось слез, поэтому из его груди вырвалось лишь раздирающее горло сухое рыдание. Он был уверен, что уж такого признания Тургон не стерпит, и, может быть, немедля убьет его своими руками, как должно убивать Морготовых тварей. Но Тургон спросил, неожиданно деятельным тоном: — Он заставил тебя принести клятву Тьмой? После того, как история Берена и Лютиэн, которая также была историей гибели Финрода Фелагунда и его вернейших соратников, разошлась по Белерианду, свободные народы эльдар узнали, что Моргот требовал от своих слуг особых, кощунственных по отношению ко всему, сотворенному Эру и валар, клятв верности. Моргот и клятвы верности — это не укладывалось в голове. Так что Маэглин — хотя тоже успел услышать эту историю в то время, когда войско Тургона выходило из Гондолина на битву, позже названную Битвой Бессчетных Слез, — не особенно верил в их существование. Мало ли, о чем поют в песнях. Особенно в песнях про людей. А Берен, сын Барахира, хоть Маэглин его и не встречал, определенно не просто был человеком, но и воплощал в себе все худшее, что свойственно этим странным и бессмысленным творениям Эру. Так что клятвы Морготовых приспешников, скорее всего не существующие, не занимали мыслей Маэглина. До плена. После он вспомнил о них только один раз, когда ему показалось, что лембас имеет вкус пепла. Но тогда он готов был цепляться за любое абсурдное утешение, чтобы только не сойти с ума от ужаса. А теперь, когда о клятве Тьмой заговорил Тургон, ее существование вдруг стало гораздо больше похоже на правду, и в душе Маэглина птицей взметнулась отчаянная надежда. Неужели... неужели все-таки Моргот не стал на самом деле его повелителем? Не имеет над ним власти? Не может заставить его возвратиться? Не... — Маэглин, — в очередной раз окликнул его Тургон, явно ожидая все же услышать ответ на своей вопрос. — Нет, — почти прокричал Маэглин. — Я не давал там никаких клятв. Ты — единственный владыка, которому я когда-либо клялся в верности. И которого предал. Радость в душе Маэглина угасла так же быстро, как появилась. Он сказал Морготу, где Гондолин, и этого уже ничто не изменит. И взгляд Моргота! Он почти все время чувствовал на себе взгляд Моргота. Этого ощущения ни с чем не перепутаешь, если хоть раз испытал его на себе. Но все-таки он не давал клятвы Морготу. В этом Маэглин был полностью уверен. События своей третьей встречи с Врагом он прокручивал в голове множество раз: после того, как слепой животный ужас исторг из него тот страшный ответ: "Да, Повелитель", Маэглин не смог даже подняться на ноги. Орки выволокли его из тронного зала Моргота словно мешок и передали тому самому майя, который, обратившись в летучую мышь, вернул его снова на место, где несколькими днями раньше захватила в плен орочья банда. За время полета Маэглин немного пришел в себя и после уже, по крайней мере, мог стоять сам и идти. Даже думать и действовать. Он вспомнил приказ Морготова прислужника — сжечь восстановленную темным колдовством одежду. И выполнил его: в самом деле спалил все в своей дальней мастерской, прежде чем вернуться в город. А никаких клятв не было. Точно не было. Сам Маэглин слышал в своем голосе настойчивость, которая говорила скорее о неуверенности, о желании услышать от Тургона подтверждение, что так все и было... вернее, не было. Что клятв, которых не помнил, Маэглин не давал. Возвращаться снова к мучительной неопределенности не хотелось смертельно. Пусть Тургон скажет, что Маэглин не стал рабом Моргота, и тогда Маэглин с радостью примет любую кару, любую смерть... Тургон убрал руки с плеч Маэглина и впервые с начала разговора отвел взгляд. Это вызвало такую волну чувства потери и одиночества, что Маэглин всхлипнул вслух. Тургон, ничем не показывая, что услышал это, принялся растирать свои запястья, словно они болели. — Что ты чувствуешь теперь? — спросил он у Маэглина. Этот вопрос поставил Маэглина в тупик. Что он чувствует теперь? Ужас... вину... стыд... Что из этого имеет значение? Что желает услышать от него Тургон? — Я знаю, что не заслуживаю ни прощения, ни милосердия, — наконец решился сказать он вслух. Тургон поморщился, будто с досадой. — Я имею в виду, желание побежать и вернуться в Ангбанд? Убить меня? А потом вернуться в Ангбанд? Поджечь город? Отравить колодец? После этого вернуться в Ангбанд? Тургон, деловито перечисляющий ужасные деяния, о которых нормальному эльфу и помыслить отвратительно, потряс Маэглина так, что он попытался — правда, неудачно — вскочить с кушетки и завопил в голос: — Нет, что ты! Конечно, нет! Значит, вот чего Тургон — теперь — ожидает от Маэглина? Наверное, это было даже справедливо, но отчего-то очень, очень больно. Скорее бы все это закончилось. Да Маэглин с радостью сам шагнет с уступа Карагдура! Если он не раб Моргота... — Это хорошо, — одобрил Тургон, продолжая растирать себе запястья. Слова и действия Тургона не имели ни малейшего смысла! На миг Маэглин испугался, что никакого признания на самом деле не было, и он в очередной раз все вообразил, а скоро очнется у себя в спальне — и Тургон по-прежнему не будет знать, что Морготу уже известно, где Гондолин... Но нет. Ничего подобного он не воображал прежде, да и просто никогда не сумел бы придумать. Тургон должен был быть разгневан. Должен б... — Мне рассказывали об эльфах, дух которых Морготу действительно удалось сломить, а разум захватить, — продолжал Тургон. — Они выдавали себя за беглецов, а дождавшись момента, когда за ними переставали пристально следить, делали страшные вещи и пытались бежать обратно в Ангбанд, твердя, что истинный властелин мира призывает их. Маэглин замер, даже мысль оборвалась на полуслове. Он весь превратился в слух. Кто и когда успел побеседовать с Тургоном об ангбандских пленниках? Маэглин при этом разговоре определенно не присутствовал. — В Неврасте, пока я там жил, подобного ни разу не случалось. Да, говорят, и вообще не происходило до Дагор Браголлах, когда Моргот заполучил в свое распоряжение слишком многих эльфов, сломленных и отчаявшихся после страшного поражения. Мне сказали, нет не только никакого способа исцелить их, но и никакой надежды отличить от действительно совершивших побег, поэтому уже много лет беглецов нигде не принимают. Чтобы не впустить случайно марионеток Моргота, готовых выполнять его приказы. Тургон встал и отошел к окну, словно пробовал разглядеть что-то в темном ночном небе. Маэглин тоже взглянул в окно, но хотя его зрение всегда было острым, ничего не увидел. — Мне Моргот не давал никаких приказов, — сказал он, наконец. — Только... — он помедлил, подбирая слово. — Предостерег от того, чтобы выдавать его планы тебе или еще кому-нибудь. Внезапно ему захотелось рассмеяться — по-настоящему, впервые с тех пор, как он угодил в плен к оркам — настолько мало "предостерег" подходило речам Моргота, так долго — Маэглину казалось, целую вечность мира — наполнявшим душу Маэглина ужасом: "Я буду наблюдать за тобой. Каждое мгновение. Куда бы ты ни пошел, что бы ни сделал — я увижу это. Что бы ты ни сказал — я услышу это. Если ты попробуешь помешать мне или проболтаться — ты снова окажешься здесь, быстрее, чем можешь представить, и участь твоя будет страшнее, чем все, что ты недавно видел, взятое вместе. А если ты попытаешься умереть без моего на то позволения, я и это расценю, как попытку помешать. Сам ко мне прибежишь, а не сможешь бежать — приползешь, умолять станешь сделать с тобой все, что я пожелаю". И вот Маэглин пришел к Тургону, рассказал ему все, и даже самые эти угрозы повторил в точности. Но ничего из обещанного Морготом не сбылось. Означало ли это, что его слова Врага — даже эти его слова — с самого начала были всего лишь ложью? А Маэглин просто очередным поверившим ему глупцом? Или Моргот все-таки уже знает, что он открыл Тургону правду, и готовится жестоко отомстить? А его взгляда Маэглин не чувствует на себе только из-за присутствия Тургона? Так ведь и раньше уже бывало. Как будто присутствие Тургона могло напугать самого Моргота, заставить его держаться подальше... Маэглин и не заметил, что высказывает эти предположения вслух, пока Тургон не повернулся к нему и не сказал с горькой усмешкой: — Если бы я мог напугать Моргота, смерти моего отца и братьев, и еще многих из нашего народа не остались бы неотомщенными. Как и мучения тех несчастных, которых ты видел в его подземельях. Нет, увы, я не сильнее Моргота, — Тургон покачал головой, словно пытаясь так придать своим словам еще больше веса. — В чем бы ни крылась разгадка, она уж точно не в этом. Тургон бросил еще один взгляд в ночное небо. Там по-прежнему не было видно ничего, кроме нескольких самых отважных звезд. — Подожди меня здесь, — вдруг велел Тургон Маэглину. — Я вернусь быстро, а ты постарайся никуда не уходить, даже если вдруг почувствуешь, что это абсолютно необходимо. После этих слов он шагнул к двери. А Маэглин сразу же почувствовал, как на него накатывает волна животного ужаса — что бы ни говорил Тургон, его присутствие все равно было успокоительно, и меньше всего на свете Маэглин сейчас хотел остаться один, даже на несколько мгновений. Ему пришлось до хруста сжать зубы, чтобы помешать себе закричать, умоляя Тургона остаться. Это было бы особенно унизительно и бесполезно, когда Тургон почти наверняка пошел кликнуть стражу, чтобы выдворить Маэглина из своих покоев в какую-нибудь башню повыше.