Как поступил бы мой отец

День после разговора с Тургоном оказался совсем не таким, как представлял себе Маэглин. Впрочем, говоря по чести, он вообще с трудом мог представить хоть что-то после этого разговора. Твердо знал одно — его жизнь закончится. Если ему повезет, то быстро и не слишком мучительно: его тело останется лежать на дне ущелья, а сам он отправится в Чертоги Мандоса. А если не повезет, то жизнь сменят вечные пытки в подземельях Моргота. Но ни в коем случае Маэглин не мог подумать, что он будет сидеть в зале королевского Совета на своем обычном месте, да не как заключенный, а как воин в полном вооружении, и ждать, пока соберется, собственно, королевский Совет. Конечно, сам разговор тоже вышел странным: Тургон с начала и до конца говорил и делал вовсе не то, чего Маэглин от него ожидал. Но все равно итог мог получиться только один, в этом Маэглин был абсолютно уверен даже в тот момент, когда трясся от ужаса на кушетке, пытаясь считать мгновения до возвращения Тургона со стражей. И раз за разом сбиваясь со счета. Наконец, Тургон вернулся. Маэглина сразу перестало трясти, как будто после сильнейшего, до костей пробирающего, ливня он отогрелся у жарко натопленного очага. Мысли тоже прояснились, и Маэглин увидел, что Тургон явился без стражи. Зато с мечом на поясе. Гламдринг легко было узнать и по своеобразной рукояти, и по ножнам из моржового бивня. Маэглин удивился, но не слишком. Подумал только, что предсмертное пророчество Эола все-таки не сбудется. Наверное, его это сильно огорчило бы. А Маэглина, пожалуй, не огорчало. Правда, и не радовало тоже. Но смерть от руки Тургона точно лучше мучений в руках Моргота. Еще Маэглин зачем-то подумал, что раньше Разящий Орков не знал крови, кроме орочьей. А теперь вот напьется его, Маэглина, крови, и имя перестанет ему подходить. Эта мысль каким-то причудливым образом огорчила куда больше, чем собственная близкая смерть. Тургон бросил взгляд на Маэглина и кивнул. Похоже, не ему, а своим мыслям, потом посмотрел в окно. Он вернулся действительно быстро, так что снаружи было не светлее, чем когда он смотрел в прошлый раз. Но Тургон все равно вглядывался в ночь долго и внимательно. Наконец, сказал: — Гигантских летучих мышей пока не видно. Армии Моргота, к счастью, тоже. Так вот значит, что он все это время высматривал. Маэглин снова последовал его примеру — и опять ничего не увидел. — Не думаю, что мышь легко было бы заметить ночью, — сказал он, покончив с разглядыванием черного проема окна. — А уж Морготова армия тем более не покажется нам заранее. Выговорил все это — и поразился собственной дерзости. После всего, он беседует с Тургоном, как ни в чем не бывало. Возражает ему, как прежде. После такого признания. Не родич, не советник — предатель. Ничтожный червь. Маэглин сам первым сказал бы это, если бы речь шла о ком-нибудь другом. "На самом деле как раз признание не сделало тебя хуже", — неожиданно сообщил ему внутренний голос. Маэглин едва не вскрикнул вслух. Этот голос он часто слышал в детстве и ранней юности. И даже уже после прихода в Гондолин изредка слышал, но потом тот как-то незаметно перестал звучать. Возможно, это был голос его орэ. Или только его воображение. Или, напротив, его здравый смысл. Но Маэглину раньше нравилось представлять, что это голос Финголфина, его деда, которого он никогда не встречал — визиты на могилу не в счет — но знал сначала по рассказам матери, а потом и дяди, и других знакомых с ним эльдар. Голос был всегда спокойный и уверенный, полный внутренней силы. Иногда ободряющий. Иногда утешительный. Даже ласковый. А иногда и ироничный. Сейчас иронии в нем было больше, чем когда-либо, но потом он добавил уже вполне серьезно: "Признание сделало тебя честнее. И храбрее. Намного". Маэглин хмыкнул вслух, заслужив изумленный взгляд Тургона. Он вспомнил себя после пробуждения от кошмара — рыдающего, наполовину отбивающегося от Тургона, наполовину цепляющегося за него — и внутренне вздрогнул от отвращения. Храбрости в этом было меньше всего. Что вообще он мог тогда сделать, кроме как сказать правду? "Ты мог бы отпираться и изворачиваться до последнего, — подсказал голос. — Правда, конечно, все равно открылась бы. Но ты мог не признаваться". Сказано все было обычным спокойным тоном. Лишнее доказательство того, что этот Финголфин, естественно, не настоящий. Что мог бы сказать Маэглину тот, погибший в поединке с Морготом, доведись ему сейчас оказаться здесь и высказаться, страшно было даже представить. Голос, как видно, решил, что сказал достаточно, и умолк так же внезапно, как появился. Очень кстати, потому что время для бесед с самим собой было явно неподходящее. Тургон уже смотрел на Маэглина снова с беспокойством. — Маэглин? — вопросительно произнес он. — Да, — быстро отозвался Маэглин. — Ты чувствуешь что-то, — Тургон помедлил, подбирая слово. — Странное? Как будто хоть что-нибудь с тех пор, как Маэглин пришел в его покои, было не странным. Только Тургон, конечно, спрашивал о другом. — Нет, — ответил Маэглин. — Просто задумался. На этот раз от собственных слов он вздрогнул, вполне очевидно. Вспомнив, как не далее чем вчера уже говорил Тургону точно то же и что на самом деле творилось с ним в то время. Если Тургон тоже это помнил, он мог сейчас решить, что Маэглин не был до конца откровенен с ним. Но Маэглин был! Некстати вспомнился момент из сна, в котором Моргот требовал от Маэглина сказать, где Гондолин, перед этим уже лишив его языка. Тургон сказал только: — Полагаю, тебе есть о чем подумать. Отчего-то его голос сейчас был похож на тот самый, внутренний: "На самом деле признание не сделало тебя хуже". — Но скажи мне вот что, где твое оружие? — продолжал Тургон. Это был неожиданный и очень сбивающий с толку вопрос. Впрочем, Маэглину в последнее время вообще требовалось прискорбно немного, чтобы оказаться совершенно сбитым с толку. "Где мое оружие?" — в панике подумал он. Потом все-таки припомнил, когда в последний раз вообще носил оружие. В тот самый день, как угодил в плен к бродячим оркам. Тогда оружие ему не помогло, а потом оно... — Осталось в Ангбанде, — сказал он вслух. — Все оружие, которое у тебя когда-либо было, осталось в Ангбанде? — переспросил Тургон. Чем еще раз ошеломил Маэглина. Так что тот даже изумился в голос: — Все? Нет, конечно... Всего оружия, которое было у Маэглина, даже не когда-либо, а просто сейчас, хватило бы, чтобы вполне сносно снарядить дюжину воинов. К тому же Ангуирэль — очень приметный меч, и Маэглин никогда не брал его с собой в тайные вылазки. — Ангуирэль остался дома, — сказал он Тургону. — Я имею в виду, тогда остался дома, — зачем-то пояснил он и поспешно добавил: — Но и сейчас он дома. И другое оружие у меня там есть. — Значит, — медленно произнес Тургон. — Ты постоянно чувствовал на себе взгляд Моргота и боялся, как бы за тобой прямо сюда не явились его прихвостни, но все свое оружие хранил дома? Ничего не брал с собой? Он говорил, как кто-то, пытающийся уяснить себе нечто совершенно непонятное. Или как кто-то, кто подловил своего собеседника на лжи. Но Маэглин не лгал! И от тона дяди его тут же охватил новый приступ паники. На этот раз навеянный воспоминаниями не о Морготе. А об Эоле. Нельзя сказать, что Маэглин никогда не любил отца. Разумеется, любил. Ведь это отец. Да и кроме того Эола было за что любить. На самом деле. Но последние годы перед побегом были... трудными. Именно в то время Маэглин крепко запомнил — скрыть что-то, чего не хочешь выдавать, не особенно сложно. Гораздо сложнее убедить своего собеседника, что ты ничего не скрываешь, когда ты и вправду ничего не скрываешь, но он почему-то уверен в обратном. И если именно теперь, когда он рассказал абсолютно все, что мог, Тургон заподозрит его во лжи, это будет, конечно, понятной, наверное, даже заслуженной, но очень уж горькой насмешкой судьбы. — Почему? — спросил Тургон. У Маэглина не было сил даже раздумывать, какой ответ мог бы показаться убедительным. Так что он решил просто сказать правду. Снова. Хотя с Эолом это в таких случаях не особенно помогало. Но Тургон на столько же не Эол, насколько он и не Моргот, напомнил себе Маэглин, и принялся объяснять: — За все дни после возвращения я ни разу не выходил за пределы городских стен. А болтаться с оружием по улицам и площадям было бы подозрительно. Все стали бы обращать внимание, удивляться, раздумывать над этим, и кто знает, до чего могли бы додуматься. Тургон кивнул, как будто принимая его доводы, и добавил: — Что ж, теперь все эти помехи более не существенны, так что тебе стоит вооружиться. Позже я пошлю кого-нибудь к тебе домой. — Что? — переспросил Маэглин, не веря своим ушам. Тургон собирается вооружить его? Но зачем? — Зачем? — следующий вопрос, в отличие от первого, пришлось выдавливать из себя с трудом. Тургон в ответ только молча посмотрел на него. Под этим взглядом Маэглин окончательно смешался, но дар речи вернулся к нему. Скорее, не к месту. Потому что он сказал: — Я ведь преступник, предатель... Если бы у меня и было оружие, ты должен был бы его отобрать. Тургон знаком велел ему замолчать. Маэглин подчинился — с большим усилием, потому что горькие обличительные слова о себе самом прямо-таки рвались из него. После нескольких мгновений тишины Тургон сказал: — Знаешь, я на самом деле не верю, что могу сегодня увидеть там, — тут он махнул рукой на окно. — Армию Моргота. За неполный месяц собрать войско на штурм огромной крепости он не мог бы. Даже я не мог бы, хотя мои воины, к счастью, гораздо умнее и, к сожалению, далеко не так многочисленны, как его. Так что в этом отношении, думаю, у нас есть еще немного времени, — подытожил Тургон. Маэглин слушал его с изумлением, так о готовящемся нападении Моргота он прежде не думал. — Гигантские летучие мыши — дело другое, — заметил тем временем Тургон. — Я ни одной из них не видел вблизи, но знаю, что они существуют. Я, конечно, не верю, что Торондор и его народ да и наши лучники тоже позволят такой твари беспрепятственно пролететь над долиной и появиться в городе, но еще на прошлом закате я не верил во многие вещи, которые, как оказалось, уже произошли. — Тургон вздохнул. — Так что я предпочел бы, чтобы, если вдруг такая мышь влетит в окно, тебе не пришлось отбиваться от нее подсвечником. Идея была такой абсурдной, что впору рассмеяться. Но Маэглин почувствовал обжигающий стыд. — Прости меня, пожалуйста, прости, — выпалил он, не успев себя остановить. Лицо Тургона стало жестким, губы сжались в тонкую линию. — Нет, не за то, о чем я тебе рассказал, — сразу добавил Маэглин. — Я знаю, этому нет прощения. Но я думал, — Маэглин остановился, проклиная себя, что вообще зачем-то завел речь об этом. Но потом сделал глубокий вдох и все-таки продолжал: — Я думал, когда ты узнаешь правду, ты, может, и не против будешь вернуть меня Морготу, потому что... — тут Маэглин еще раз запнулся, однако с мрачным упорством заставил себя договорить: — Потому что я этого заслуживаю. На щеках Тургона, который до сих пор был очень бледен, проступила краска, как будто кто-то влепил ему пару пощечин. И вид у него был настолько же ошарашенный. Он даже не сразу смог заговорить. Но со второй попытки медленно и раздельно произнес: — Никогда и никого. Я. Не отдал бы Морготу. Маэглин опустил взгляд. Стыд не отпустил, даже стал сильнее. — И тебя, конечно, не отдал бы, — настойчиво повторил Тургон. — Даже если бы узнал обо всем случившемся не от тебя самого. — Что тогда ждало бы меня? — спросил Маэглин. Просто не мог не спросить. Его столько мучила неизвестность и страх, что теперь он хотел узнать, чего же он все-таки боялся. — Королевский суд, — просто ответил Тургон. — Покидать город без моего дозволения запрещено под страхом смерти, и ты это знаешь. Маэглин действительно знал. В таком ответе, по крайней мере, не было ничего неясного или неожиданного. — А теперь, что ждет меня? — спросил Маэглин. Он знал ответ и на этот вопрос тоже. Был уверен, что знает. Но слишком многие поступки и слова Тургона в него не вписывались, так что Маэглин все-таки спросил. — Я разослал вестников, — как будто совсем не о том ответил Тургон. — Ко всем лордам моего совета. Завтра на закате они соберутся здесь, во дворце, тогда ты расскажешь свою историю и им. Перед мысленным взором Маэглина в который раз живо предстали искаженные ужасом и презрением знакомые лица. Он на миг закрыл глаза. Это, конечно, не помогло: так видение было даже более ярким. Маэглин снова открыл глаза и посмотрел на Тургона — тот определенно имел вид эльда, который не отклонится от выбранного решения. Да Маэглин и сам понимал, что избежать разоблачения перед всем городом не удастся. Даже надеяться на это было бы глупо. Маэглин склонил голову, признавая волю Тургона. Спросил совсем тихо: — После этого, что будет со мной? — Вероятно, то же, что и со всеми нами, — отозвался Тургон мрачно. — Только не проси меня сейчас сказать, что именно. На совете мы это выясним, я полагаю. Нам так или иначе придется. Маэглин вскинул на него взгляд. — А как же суд? И казнь? — последнее слово далось неимоверно тяжело. Маэглин на самом деле не хотел умирать. Понимал, что этот путь не худший из тех, что могут ждать его впереди, и иногда — часто — в последние дни думал, что хочет. Но все равно не хотел. Лицо Тургона было бесстрастно, как оно обычно бывало бесстрастно в те моменты, когда Тургона обуревали чувства, которых он не желал показать. — Я же сказал, королевский суд ждал бы тебя в том случае, если бы я узнал твою историю не от тебя, — ответил он. — Но я, как ты и сам понимаешь, не узнал. И едва ли мог бы узнать позже, до того момента, когда армия Моргота не оказалась бы уже на моем пороге, а тогда стало бы поздно. Теперь Тургон на мгновение закрыл глаза, как будто его тоже посетило некое жуткое видение наяву. — Я, конечно, еще обязательно расспрошу и Элеммакиля и Эктелиона, не получали ли они каких странных вестей от своих дозорных, — Тургон покачал головой. — Но едва ли такие вести найдутся. Если б они были, их передали бы сразу. Так что я так и остался бы в неведении, если бы ты не признался сам, — заключил Тургон и замолчал. Молчание длилось долго и было все более неловким с каждым мгновением, пока наконец Тургон не сказал: — И хорошо же я отблагодарю тебя за честность, если обойдусь с тобой как с разоблаченным преступником. — Но я и есть преступник, и я заслужил твоего суда, — отозвался Маэглин, сам не понимая зачем, просто не мог промолчать. Что было удивительно, поскольку прежде сложностей с молчанием у него не возникало. Со словами — редко, с молчанием — никогда. — Тогда какая разница, признался ты или нет? — спросил Тургон. Вопрос явно не был риторическим, и Маэглин честно приложил усилие, чтобы найти ответ. Но никакого ответа, кроме того, который был у него и раньше, не обнаружил. — Моргот еще не на твоем пороге, и теперь Гондолин, может быть, еще можно спасти. Но для меня разницы нет, ни в чем, — сказал он вслух. — Я выдал Морготу город, и этого не исправить, моей вины не стереть ничем. Я не достоин прощения. Странно, но эти слова давались ему каждый раз чуточку легче. — Кто так думает? — спросил Тургон. — Я сам, — ответил Маэглин и тут же склонил голову: — Но я помню, что король ты, и право суда — твое, я не имел в виду... — Я знаю, — перебил его Тургон. — А что касается вины, было время, когда и я считал точно так же. Он замолчал и опять принялся смотреть в окно. Когда стало ясно, что он не собирается еще что-то добавить, Маэглин осмелился спросить: — Но потом что-то случилось, и ты стал думать иначе? — Да, — коротко ответил Тургон. — Что? — спросил Маэглин почти с жадностью. Он хотел знать, хотел понять. Но Тургон поднял руки в запрещающем жесте. — Нет. Сегодня мы не будем говорить об этом, — резко сказал он. — Может быть, позже, если оба мы проживем достаточно долго, настанет подходящий момент для такого разговора. Но не сейчас. Маэглин еще раз молча склонил голову. Он, конечно, не мог позволить себе настаивать. После этой вспышки разговор совершенно оборвался. Но Тургон не ушел, не оставил Маэглина один на один с его страхами. Вместо этого он так и устроился у окна, занятый, по-видимому, какими-то своими мыслями. Маэглин был ему за это безмерно благодарен. Но выразить словами свою благодарность не смел. Сидел молча. И ни о чем не думал. В голове было тихо и пусто, а на душе спокойно — в первый раз после возвращения из Ангбанда. В конце концов, Маэглин снова не заметил, как ступил на Дорогу Грез. На этот раз ему ничего не снилось, поэтому пробуждение вышло куда менее драматичным, пожалуй, даже приятным: солнце золотило своим светом комнату и даже слегка — все-таки осенняя пора уже заметно продвигалась к увяданию — пригревало. Стряхнув с себя остатки дремоты, Маэглин глянул в окно и тут же подобрался: заметно было, что время давно перевалило за полдень. Сколько же он проспал? И почему Тургон позволил ему это? Маэглин быстро огляделся. Тургона видно не было. Но в этот же момент откуда-то ясно донесся его голос. Он поблагодарил кого-то за выполненное поручение и отпустил. Послышались шаги, сперва удаляющиеся — видно, того порученца, потом приближающиеся — самого Тургона. Еще через несколько мгновений он вошел в комнату. Маэглин, которому долгий и спокойный отдых придал сил, успел подняться, чтобы приветствовать короля как подобает. Тургон ответил ему кивком и тут же сказал: — Вовремя ты проснулся. Там как раз принесли твои вещи, пора собираться. Маэглин чуть было не спросил куда. Но вовремя вспомнил, что сегодня на закате состоится совет, где он снова должен будет рассказать, как выдал Морготу Гондолин. Он еще раз посмотрел на солнечный свет. Было действительно уже почти пора. Сердце сжалось. Но все же того смертного ужаса, как перед признанием Тургону, он уже не испытывал, поэтому просто заставил себя глубоко вздохнуть и отправился приводить себя в порядок, как было велено. Только когда очередь дошла до оружия, он вновь заколебался. Что если Моргот все же имеет над ним власть? И заставит его что-то сделать? — Ты готов? — окликнул его Тургон. Маэглин оставалось только признать очевидное: — Нет. — Что? — в голосе Тургона слышалось неприкрытое изумление. Ему действительно нечасто приходилось слышать "нет" в ответ на подобные вопросы. — Маэглин? — Тургон вошел в комнату, где тот собирался, а вернее сказать, уже некоторое время разглядывал собственный меч, не решая прикоснуться к нему. — Что происходит? — спросил Тургон. — Ты действительно уверен, что мне стоит носить оружие? — ответил Маэглин вопросом на вопрос. — Что я не сделаю вдруг чего-нибудь, чего сам не желаю? — Я думаю, если бы Моргот хотел и мог заставить тебя что-то сделать в городе, это уже случилось бы, — ответил Тургон. — В те дни, когда никто и не думал, что с тобой что-то не так. Ведь за тобой не следили, — напомнил он. — Теперь, конечно, будут следить. Маэглин кивнул. Разумеется. Раньше одна мысль о подобном показалась бы ему безмерно унизительной. Теперь это просто было неважно. Пожалуй, он даже готов был признать, что так безопаснее. Но сейчас стражи не было. Только он и Тургон. Если что-нибудь случится... Гондолин лишится своего короля, и снова не будет никого, кроме Маэглина, кто знал бы, что Морготу известно, где город. Зачем же Тургон так рискует? Не понимает? Или сам желает проверить? Но это слишком... — Не волнуйся, если что, я все еще лучший мечник, чем ты, — сказал тем временем Тургон. — Если, конечно, ты не скрывал от меня все это время часть своего умения. Маэглин отрицательно покачал головой. Нет. Он ничего не скрывал. Тургон и в самом деле был лучшим из них двоих мечником. Но оружие брать все равно было жутко. Что если его действительно обуяет безумие? Если забудет себя и станет куклой в руках Моргота? Но он уже боялся, что забудет себя, если попытается рассказать Тургону правду. И вот рассказал. И хотя это было ужасно, все же в дюжину дюжин раз не так ужасно, как он думал прежде. Эта мысль ободрила Маэглина достаточно, чтобы он протянулся и сжал рукоять Ангуирэля. Это оказалось неожиданно приятно и утешительно. Словно дружеское объятие. Маэглин действительно любил этот меч, а меч любил его. Еще с тех времен, когда Маэглин был слишком мал, чтобы удержать меч в руках и только иногда с благоговением касался рукояти с позволения отца — или напротив, тайком от него. Маэглин позволил себе один вполне явный вздох облегчения. Потом уже без колебаний закрепил меч на поясе, а после этого перешел к кинжалам. Тургон, все это время наблюдавший за ним, держа руку на рукояти Гламдринга, такую перемену в настроении вслух никак не отметил, а только когда Маэглин совершенно закончил с оружием, сказал: — Пора. Сердце Маэглина замерло. Совет. Еще одно признание. На мгновение ноги почти отказались его нести. Но Маэглин снова сжал рукой рукоять Ангуирэля и заставил себя сделать шаг, а затем следующий, и еще один, и еще, и так вышел из королевских покоев вслед за Тургоном. Прошел по коридорам дворца. И опять же вслед за Тургоном вошел в зал королевского Совета. Там собрались уже почти все обычные участники, а также и другие горожане, пожелавшие присутствовать. При появлении Тургона и Маэглина эльдар стали оборачиваться к ним, и скоро на них сосредоточились все взгляды. Надо сказать, весьма многочисленные и любопытные. Еще бы! Неожиданно и срочно созванный совет был уже делом необычным. А тут еще государь Тургон и его племянник явились зачем-то вооруженными. Тургон прошел к своему месту. Маэглин, как обычно, устроился справа от него, при этом — впервые в жизни — чувствуя себя наглым самозванцем. Но Тургон не указал ему иного места, и Маэглин остался. Тургон оглядел зал и сразу же пресек все вопросы: — Никакого совета, до начала совета, — сказал он и улыбнулся. Но улыбка его не достигла глаз, и эльдар, знавшие своего короля очень хорошо, насторожились. Их улыбки также сменились сосредоточенностью, голоса стали глуше, и скоро большинство разговоров сошли на нет. Теперь еще не явившихся членов совета ждали почти что в торжественном молчании. Не хватало Элеммакиля, начальника стражи Внешних Врат, которую в последнее время все чаще называли просто Внешней Стражей. Не удивительно, ведь ему добираться до королевского дворца дальше всех, и даже самая отчаянная спешка не могла этого изменить. А еще почему-то не было Туора и Идриль, хотя что и где могло задержать их, предположить было трудно. Да Маэглин не очень-то и стремился, он вообще был бы рад, если бы ни один из них на этот совет так и не пришел. Только подобное было едва ли возможно, прежде всего потому, что как бы сильно они не задержались, без них Тургон не объявит совет открытым. Особенно на этот раз. Значит, оставалось только ждать.