Как поступил бы мой отец

Когда Идриль и Туор наконец появились в зале королевского Совета, они выглядели как обычно: он — спокоен, с движениями стремительными и странно ловкими для смертного, она — легка и безмятежна, как оживший солнечный луч. Но только на первый взгляд. Маэглин, которому было и мучительно видеть их вместе, и мучительно не смотреть на Идриль, пока они приближались, успел взглянуть дважды: Идриль была насторожена, как будто ожидала нападения и собиралась противостоять ему, словно шла по темной и опасной тропе, а не по одному из залов во дворце своего отца. Туор тоже, казалось, ждал опасности и готовился не столько защищаться, сколько защищать Идриль. Когда они приблизились к Тургону достаточно, чтобы приветствовать его, Туор странно дернулся, словно хотел задвинуть жену себе за спину, но в последний момент подавил этот порыв. Маэглин моргнул, и странное впечатление пропало — Туор и Идриль опять выглядели так же, как и всегда. Маэглин едва удержался, чтобы еще и головой не потрясти. Что это было? Временами похожим образом проявляла себя его — большая, чем у прочих — способность видеть суть вещей. Но ни с Идриль, ни с Туором это прежде ни разу не работало — ни так, ни иначе. Маэглин сильно подозревал, что в человеке видеть и нечего. А с Идриль, конечно, дело иное: изнутри она так же лучилась светом, как снаружи, и это мешало различать детали. И вот теперь что же он увидел? Кого и чего им бояться здесь? Они ведь пока не слышали историю Маэглина, а следовательно, понятия не имели, что Моргот уже знает, где Гондолин. Да даже если бы Тургон и предупредил их заранее, вряд ли кто-то из них подумал бы, что Враг лично вдруг бросится на них прямо посреди совета. Даже смертный не мог бы быть настолько глуп. А уж решить, что Идриль может понадобиться защита от Тургона, он не мог бы тем более. Никто и не помыслил бы о таком никогда. Оставалось признать, что это собственное смятение Маэглина, которое ничуть не уменьшилось за время ожидания, играло с ним дурные шутки. Пока он приходил к этому выводу, Туор и Идриль приносили Тургону извинения за то, что так некстати решили искать уединения и заставили всех ждать. Тургон только отмахнулся, показывая, что сожалеть не о чем, и при этом глядя на дочь так, словно хотел бы заключить ее в объятия и не отпускать никогда. Но на деле он ограничился тем, что, когда Идриль заняла свое обычное место справа от него, взял ее за руку, крепко, как если бы опасался, что она может прямо здесь вдруг потеряться или исчезнуть. Идриль посмотрела на него чуть изумленно, но руки, конечно, не отняла. Туор, тем временем, тоже устроился на своем обычном месте, следом за Идриль, перекинулся несколькими тихими словами с другим своим соседом — Эктелионом. О чем они говорят было толком не разобрать, но по тому, как Эктелион пожал плечами, Маэглин предположил, что смертный выспрашивал, из-за чего так срочно собрался совет. Но Эктелион тоже пока этого не знал. Хотел бы и Маэглин этого не знать. Никогда вообще. На него снова нахлынула паника. В последний час все ждали уже только Туора и Идриль, поэтому теперь, когда они наконец здесь, Тургон вот-вот объявит совет открытым. Тургон, словно прочитав мысли Маэглина, именно это и сделал: — Жители Гондолина! Лорды и леди моего совета! Сегодня я позвал вас сюда, чтобы вы узнали вести, после которых наша жизнь больше не сможет быть прежней. По залу прокатилась волна тревожного шепота. — Сегодня Маэглин будет говорить с вами, — продолжал Тургон. В этом пока не было ничего особенно странного. Говорить на королевском совете, в том числе первым, Маэглину доводилось много раз. Только обычно это не был просто "Маэглин" — "мой племянник", "мастер" или "лорд Дома Крота" — или все это сразу, смотря по тому, какую тему предстояло обсудить. Но сегодня... да, сегодня он мог быть назван только Маэглином, и должен был быть благодарным уже за это. Но Маэглин не чувствовал благодарности. Только ужас. Хотелось бежать прочь и никогда не возвращаться. Но бежать ему было некуда: его единственный дом — Гондолин. А там, за воротами, что могло бы ждать его? Кроме, разве что, еще одной орочьей банды или кого похуже? К тому же, бегство было бы очевидной слабостью. А единственный раз, когда Маэглин пошел на поводу у собственной слабости, и привел к тому, что ему сейчас было о чем рассказывать. Подстегнув себя этой мыслью, Маэглин встал, готовясь заговорить. Все присутствовавшие в комнате эльдар смотрели на него выжидательно. Он посмотрел на них в ответ и почувствовал, что вот так, видя перед собой их лица, признаться просто не сможет. Так что Маэглин нашел взглядом роспись над входом. Там была изображена Варда Элентари, помещающая на небеса Валакирку. В знак смирения перед невозможностью передать красу и величие Старшей Королевы валар художник изобразил ее со спины, и она — темноволосая, высокая и статная — удивительно напоминала Аредэль. После смерти матери Маэглину тяжело было смотреть на эту картину, и он обычно не смотрел. Но теперь этот вид, по сравнению с обращенными к нему лицами гондолинцев, был облегчением. И не отрывая взгляда от фрески, Маэглин произнес: — Жители Гондолина, ныне Морготу известно, где город. Маглин сам не знал, почему без всяких предисловий высказал это. Не готовился заранее поступить именно так. У него просто не было сил во второй раз за два дня проходить всю историю от начала и до конца. Но, конечно, оставалось еще кое-что, чего не сообщить он никак не мог, поэтому, когда, после первых его слов, раздались удивленные, недоверчивые и испуганные крики, Маэглин поднял руку, призывая всех замолчать. Все привычно послушались: эльдар в городе уважали его и даже в такой момент не забыли об этом. Маэглин на краткий миг ощутил что-то, отдаленно похожее на удовлетворение. Но потом подумал, что этому уважению осталось жить несколько секунд. И сказал: — Моргот знает, потому что я рассказал ему. Рассказал, когда был в плену в Ангбанде. После этих слов поднялся уже такой галдеж, как будто это был не королевский совет, а птичий базар. Эльдар, стоявшие вдоль стен все разом говорили что-то — шептали и кричали — не слыша друг друга, кто-то рыдал, давясь и сдерживаясь, кто-то — не стесняясь, в голос. В королевском совете, эльдар были, конечно, покрепче. Никто не завопил и не залился слезами. Но их полное молчание и ошеломленные лица тоже ясно говорили о глубоком потрясении. Одна Идриль смотрела так, как будто хотела сказать: "Этого-то я и ожидала". Маэглину самому захотелось завопить от несправедливости: он никогда — никогда! — от себя такого не ожидал. А она, значит, ожидала. — Я не понимаю, — вдруг громко произнес Рог, без труда перекрыв весь окружающий шум. — Не понимаю, — повторил он, обращаясь прямо к Маэглину, так что тому пришлось на него посмотреть. Вид у Рога был действительно крайне озадаченный. — Как твое пленение могло пройти незамеченным для всех? — начал Рог перечислять, чего именно не может себе уяснить. — И почему ты решил рассказать об этом только сейчас? Но главное, — Рог выделил это слово — как молотом шарахнул. — Почему до сих пор Моргот ничего не предпринял, если с Битвы Бессчетных Слез минуло уже больше трех дюжин лет? Этот вопрос был поддержан кивками и одобрительными возгласами едва ли не половины лордов совета. А Маэглин теперь мог с чистой душой присоединиться к Рогу — тоже уже ничего не понимал. Причем тут вообще битва? Правда, замешательство длилось всего несколько мгновений, потом до него дошло. Члены совета знали, что Тургон давно уже не дает никому позволения покидать город, а Маэглин не рвался покидать его и прежде, когда позволения король изредка еще давал, поэтому решили, что в плен к Морготу Маэглин угодил в тот раз, когда покидал город вместе с остальной армией Тургона. Значит, придется все же рассказывать от начала и до конца, как все было. Маэглин впервые в жизни пожалел, что не может упасть и лишиться чувств. Но его дух был отвратительно бодр, если не сказать взвинчен до предела. И от рассказа было никуда не деться, поскольку Тургон — единственный, кроме самого Маэглина, в этом зале, кто знал правду до конца — явно не собирался принимать никакого участия в ее сообщении жителям города. С глубоким вздохом Маэглин начал говорить, теперь уже по порядку: как вышел тайком за пределы Окружных гор, как обнаружил рудную жилу и увлекся ее исследованием, как появилась банда орков, как он был захвачен врасплох и не сумел вовремя оказать им достойного сопротивления и как потом убедил их не убивать его сразу, а вести в Ангбанд, рассчитывая ускользнуть от них по дороге... — Глупец, — негромко, но отчетливо произнес кто-то. Маэглин не узнал голос и не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, теперь он сосредоточился исключительно на Роге, задавшем ему вопрос. Так было проще рассказывать. Впрочем, у Рога лицо было такое, словно он более чем согласен с данной неведомым слушателем оценкой. Но Рог не прерывал рассказ Маэглина, чтобы сообщить об этом всем. Так что история двигалась своим чередом: через Анфауглит к Ангбанду, через ворота Темной крепости к трону Моргота, к неловким попыткам обмануть Отца Лжи, затем к жутким подземельям и их истерзанным узникам... на этот раз Маэглин миновал эту часть истории так быстро, как мог, — желание выплеснуть из себя ужас уже не так жгло его, как раньше, и он хотел тоглько покончить с рассказом поскорее. Иначе, чего доброго, не сдержал бы слез, как когда говорил с Тургоном, а позволить всему совету увидеть себя в таком состоянии Маэглин просто не мог. Так что быстрее, быстрее от одного к другому, дальше и дальше… Возвращение в тронный зал и новый разговор с Морготом, согласие открыть ему тайну, ответы, очень много ответов, большей части которых Маэглин так и не помнил, исцеление, еще попытка обмануть Моргота — короче и неудачнее всех предыдущих, и вот уже он назвал Моргота Повелителем, орки потащили его из зала, словно ветошь, летучая мышь вернула к внешним отрогам Окружных гор. Обратный путь в Гондолин, взгляд Моргота, дюжина наполненных ужасом дней, признание Тургону, совет, рассказ. Конец. Вся речь Маэглина сопровождалась низким гулом, как будто он потревожил осиное гнездо. И только вопросом времени было, пока осы набросятся все разом. Но стоило Маэглину замолчать, и на ноги вскочил Эгалмот, заставив остальных пораженно утихнуть. — Как ты додумался! — закричал он с гневом. — Как тебе даже в голову пришло дразнить тайной Гондолина слуг Моргота?! Не важно, где ты и как там оказался, друзья тебя окружают или враги, будешь ты жить или умрешь, но тайна города должна остаться тайной! Эгалмот был одним из лучших разведчиков, еще в ту пору, когда Тургон посылал эльдар на разведку в другие части Белерианда, и для него эти правила были естественны, как дыхание. Он уходил и возвращался много раз — всегда, конечно, с позволения своего короля — и ни разу не привел в город незваных гостей. Маэглину нечего было ему ответить. Но Эгалмот и не ждал от него ответа. Вместо этого он обратился к Рогу: — Что ты молчишь? Теперь, когда все ясно, что ты молчишь? — Да вот, не знаю, что и сказать, — усмехнулся Рог так, что это скорее напоминало боевой оскал. — То есть как это не знаешь? — опешил Эгалмот. — Так, — резко ответил Рог, но при этом протянулся и коснулся руки другого лорда скорее утешительно. Они сидели не рядом, но достаточно близко, чтобы он мог сделать это. — Сказать, что годы, десятки и сотни лет сидеть на цепи без глаз, рук и всего остального не страшно? — предложил Рог. — Но это ложь. Что все прочие выдерживали? Но и это ложь. Не все выдерживали. Что другие — чтоб Моргот сел на свою корону и не смог встать — хотя бы попробовали... Тут голос его прервался, он повернулся к Маэглину и сказал очень четко и холодно: — Да, это правда. Лицо Маэглина запылало, словно от пощечины. Хотя от него Рог сидел как раз далеко, и не мог бы сделать этого, не приближаясь. Эгалмот после вспышки — и собственной, и Рога — как будто успокоился и снова сел на свое место. Все опять заговорили едва ли не разом. А может, они уже говорили и раньше, и вообще не останавливались, просто Маэглин почему-то не мог их слышать. Но теперь он их и слышал, и видел, и это было более-менее точным воплощением мучивших его до сих пор кошмаров — искаженные лица, потрясенные взгляды... Он отвернулся. Неудачно — к Тургону, а рядом с Тургоном сидела Идриль. Хотя, может, когда он прочтет отвращение и в ее глазах, на него снизойдет милосердное забытье. Он внутренне напрягся в ожидании ее взгляда, как в ожидании удара клинка, который точно пройдет через доспехи. Но глаза Идриль были полны сострадания. Теперь она его жалела. Конечно. Она никогда не скрывала, что нет любви между ними. Но ее милосердие не знало границ. Идриль и Эола в день его казни жалела, хотя никто в целом мире больше не мог бы пожалеть. А сейчас она дарила свое сочувствие Маэглину. И как он жаждал этого дара! Как желал броситься к ней, уткнуться в подол ее платья и разрыдаться, не заботясь о том, кто его видит. Но он не мог. Не мог, потому что... — Есть еще одно обстоятельство, о котором ты до сих пор не сказал ни слова, Маэглин, — напомнил Тургон в унисон собственным мыслям Маэглина. Голос его был усталым, но твердым. Идриль еще раз посмотрела на Маэглина и тут же коснулась руки Тургона: — Отец, что бы это ни было, оно едва ли... — начала она. Маэглин не стал слушать дальше. Это еще один раз, когда ей не вымолить у Тургона снисхождения к преступнику. Да и не мог бы Маэглин принять ее заступничества. Не в этом. Маэглин снова повернулся ко всему многочисленному собранию и заговорил с ясностью и твердостью, удивившими его самого: — Жители Гондолина, еще одно должен открыть я вам. Когда Моргот говорил со мной во второй раз и требовал выдать ему тайну города, угрозы он перемежал с соблазнительными посулами. В какой-то момент Моргот сказал, что может дать мне любую награду. Он спросил, какой награды я желаю. И я... — тут голос все-таки подвел Маэглина и пришлось предпринять еще одну попытку. — Я сказал, что желаю Идриль, — все-таки выговорил Маэглин. — И он обещал ее мне. На этих словах кто-то из толпы бросился прочь из зала, как будто спасаясь от твари Врага. Остальные же продолжали смотреть на Маэглина — более потрясенные теперь, чем в любой иной момент его рассказа. Маэглин почувствовал непреодолимое желание оправдаться. — Разум мой тогда помутился, — сказал он. Это было правдой, но звучало как жалкая и нелепая отговорка. — А я так люблю Идриль, давно и всем сер... — Любишь?! Если бы одновременно Туор не вскочил, Маэглин не догадался бы, что это произнес он, потому что в умении шипеть, как дикий кот, смертный до сих пор не был замечен. Но теперь Туор стоял на ногах с таким видом, как будто хотел перемахнуть стол и вцепиться в горло Маэглина. От этого зрелища Маэглин испытал просто огромное облегчение, потому что Туор был единственным в этом зале, перед кем он определенно не испытывал ни тени вины, ни капли стыда. Смертного все это никак не касалось: это не его город, не его народ. Он сам, по большому счету, вообще не вправе был находиться здесь. И если человек пожелает драться, Маэглин возражать не станет. В конце концов, даже теперь никто не потребовал бы от него, чтобы он не защищался от нападения. Правда, меч обнажить не придется — Туор, конечно, не принес с собой никакого оружия. Но во всяком случае, не могло быть сомнений, кто из них в схватке окажется сильнее. Туор тем временем процедил сквозь стиснутые зубы: — Морготова тварь, — и двинулся к Маэглину, правда, не через стол, а в обход. Через пару шагов его нагнала Идриль и схватила за руку, заставляя остановиться, Эктелион, не поднимаясь со своего места, схватил за другую. Так что Туору, не желавшему бороться с женой и другом, остановиться и впрямь пришлось. — Не тронь, его, не тронь, — заговорила Идриль, горячо и просительно. — Что бы он ни сделал, все равно он один из нас. — Один из нас? — переспросил Туор, словно ушам своим не веря. — Да какой человек... — тут он, видимо, вспомнил, что людей, кроме него, в городе в любом случае не наблюдается, и на мгновение умолк, но потом продолжал. — Или эльф пойдет на такое? Утверждает, что любит тебя, а сам согласился тебя же принять как вещь, да еще из рук самого отвратительного, злобного и испорченного существа, которое знал мир! Он — исчадие тьмы. — Нет, — упрямо покачала головой Идриль. — Он такой же эрухино, как ты и я. — Ты прежде не раз говорила, что прозреваешь в его сердце тьму и что полагаться на него нельзя, — напомнил Туор. — А ты всегда отвечал, что я не права, — напомнила ему Идриль. — Ну и дурак же я был! — с горечью воскликнул Туор. — Но теперь уж с глупостями покончено. — Нет, — возразила Идриль. — Это не было глупостью. Я никогда и не думала, что это глупость. Я знаю, что у тебя были причины считать так, как ты считал, пусть даже они скрыты от меня. Сейчас вспомни о них. Пожалуйста, я прошу. Туор несколько мгновений стоял молча, потом вздохнул. Сказал: — Сейчас они больше не имеют значения, потому что оказалось, я истолковал все неправильно. Он попытался мягко высвободиться из рук Идриль, но она не отпустила. — Что неправильно? Скажи, — попросила она. – Может статься, ты вовсе не ошибся. Туор упрямо молчал. Идриль одной рукой легко погладила его по щеке, он закрыл глаза. Похоже было, что они оба или забыли, что на них смотрит весь королевский совет и еще изрядное количество горожан, или им было все равно. — Ладно, — сказал, наконец, Туор. — Я расскажу. И ты сама увидишь, как это глупо. На этот раз Идриль возражать не стала, видимо, чтобы не перебить его. — Я, конечно, видел, как он очарован тобой и как ревнует тебя ко мне, — сказал Туор. — Видел с первого дня. Но думал, это все потому, что он так молод, и пройдет со временем. Такое бывает у людей, что мальчики влюбляются в своих старших родственниц — ходят за ними всюду, наблюдают издали, пытаются отпугивать их взрослых женихов, но потом перерастают это. Маэглин чувствовал себя так, словно его с размаху окунули в кипяток: сравнивать его — взрослого эльда, воина и мастера — с мальчишкой, тем более, человеческим мальчишкой. Какое жестокое оскорбление! Но на лице Идриль появилось задумчивое выражение, как будто все, что говорил человек, имело смысл. Затем задумчивость сменилась удивлением: — Но ты говорил, что вырос среди эльдар и никогда не жил среди людей, — заметила она. Сердце Маэглина на миг радостно встрепенулось: неужто этот хваленый посланец Ульмо солгал? И теперь попался на лжи? Но Туор не казался опасающимся разоблачения. — Я никогда не жил среди свободного народа эдайн, — ответил он с печальной улыбкой. — Но три года я прожил среди народа, которому Моргот отдал земли моих отцов. Я говорил тебе, что был когда-то рабом у них. Идриль побледнела и кивнула. — Они странны, дики и жестоки, — продолжал Туор. — Похожи на орков. Полагаю, особенно сильно для раба, которого каждый вправе избить до полусмерти за один показавшийся дерзким взгляд. Но их дети не таковы — подобны детям эльдар. По залу пронесся недоверчивый вздох, но перебить Туора никто не посмел. — Вот я и наблюдал за ними всегда, когда мог, — продолжал Туор. — Это давало мне силы не лишиться рассудка и надежды. Видел разные истории, и такие вот тоже. Поэтому уже тут, когда я увидел Маэглина, — он произнес имя, явно забывшись, и затем поморщился. Вздохнул тяжело. – Когда я увидел его и тебя, мне все показалось знакомым и понятным. Влюбленный юнец... Сколько ему, лет сто пятьдесят? – вдруг спросил Туор у Идриль. Это было совсем уже бессмысленно и возмутительно. Смертный, который и сотни лет не проживет, рассуждал о юности эльдар. Маэглин стиснул зубы так, что они заскрипели, чтобы не вмешаться. Сейчас никто не был бы на его стороне, и он только испытал бы еще большее унижение. Хотя его унижение и так становилось больше с каждым мгновением. — Когда вы познакомились, было двести, — ответила Идриль. — Даже чуть больше. Он не дитя. И его помыслы обо мне никогда не были невинны. По ее лицу пробежала тень, которую Туор словно отразил и усилил, сделавшись снова мрачным и суровым. — Вот видишь, я во всем ошибся, — заключил он. — А в сердце его живет подлость, которую и вовсе невозможно перерасти. — Перерасти невозможно, — согласилась Идриль. — Но можно победить раскаянием. Если бы он не сожалел о том, что сделал, не рассказал бы об этом сегодня здесь. — Твой отец велел ему сделать это, — заметил Туор. — Но никто не мог велеть ему сказать об этом отцу, — возразила Идриль. Туор выглядел так, как будто готов был еще спорить, но в итоге только спросил: — И что же теперь, мы все сделаем вид, что это просто не имеет значения? У Идриль стало такое лицо, словно она раздумывала, не пожалеет ли еще о том, что сейчас собирается сказать. Потом странное выражение сменилось решимостью. — Я думаю, теперь мы поступим так, как решит отец, — сказала она. — Он владыка этого города, и все здесь доверяют его суждениям. До сих пор мне казалось, что и ты доверяешь. — Доверяю, — эхом отозвался Туор и вдруг огляделся, как кто-то, резко пробудившийся от грез. Посмотрел на короля, на других собравшихся эльдар. Снова на короля. Опустил взгляд. Идриль и Эктелион тут же отпустили его. Он поклонился Тургону: — Государь. Тургон кивнул, и Туор рука об руку с Идриль вернулся на свое место. Маэглин почувствовал себя почти разочарованным. Эльдар в зале переглядывались, словно не знали, что сказать или сделать теперь. Даже плачущие осматривались, стирая с лиц слезы. — Теперь вы знаете все, — воспользовавшись затишьем, ровно сказал Тургон. — И мы снова должны решить, как поступить дальше. Остаться в Гондолине и защищать его, не смотря ни на что? Или покинуть город и уповать на то, что еще не поздно последовать советам Ульмо? Все опять заговорили разом. Тургон терпеливо ждал, пока хотя бы члены его совета успокоятся достаточно, чтобы высказываться по очереди. Когда это случилось, первым слово взял Галдор. — Мой король, ты знаешь, как я люблю наш город, — сказал он. — Я с готовностью и даже радостью умер бы, защищая его с оружием в руках. Но у меня есть дети, а у них — еще дети, и у тех — тоже. И хотя каждый из них любит Гондолин не меньше меня, я не хотел бы, чтобы однажды они все погибли здесь в безнадежном сражении с ордами Моргота. Надеюсь, ты поймешь меня и не осудишь. Тургон скользнул взглядом по Идриль и Туору, потом посмотрел на Галдора и ответил: — Нет слов, чтобы выразить, как хорошо я понимаю тебя, старый друг. После этого говорили другие члены совета, выказывая в своих речах поразительное единодушие. Один лишь Салгант с ужасом отверг идею покинуть Гондолин. — Пусть теперь у нас и нет тайны, но все еще есть наши крепкие врата и высокие стены, и наше оружие, — настаивал он. — А если мы выйдем за пределы Окружных гор, не будет ни врат, ни стен. И кто знает, какие новые опасности ждут нас? Все прочие царства уже пали. Там больше нет никакой надежды. — И здесь ее теперь нет, — заметил Рог. — А раз так, то лучше пойти навстречу судьбе и умереть, сражаясь, чем издохнуть, как крыса в норе, пытаясь от судьбы спрятаться. — И может быть, кому-то все же повезет спастись и пережить все злоключения, — добавил Эктелион. — Удача любит тех, кто не сдается до самого конца. — Но, — начал Салгант. И не нашелся, что возразить. Посмотрел на Тургона, который при последнем подобном обсуждении был решительно против идеи покинуть город. Не нашел в его лице поддержки. И посмотрел на Маэглина. Посмотрел — и в полном отчаянии разрыдался, уронив голову на стол. Маэглин разом вспомнил, за что прежде, до плена, так презирал Салганта. Такого никакой музыкой не искупишь. Но остальные смотрели на Салганта скорее с сочувствием, а Глорфиндель, бывший его соседом слева, хотел, кажется, сказать что-то, чтобы успокоить его, но не сумел придумать ничего подходящего и просто обнял Салганта за плечи. Так решение покинуть Гондолин и идти по течению Сириона к морю было принято.