Как поступил бы мой отец

На следующий день Маэглин пожалел, что все-таки не нашел в себе сил расспросить Тургона, пока такая возможность еще была. К тому моменту, когда — на этот раз ближе к полудню, а не к закату — он возвратился к реальности вполне бодрым, Тургона уже и след простыл. Вместо него на кушетке напротив сидел Элеммакиль, держа руку на рукояти своего меча и беззастенчиво разглядывая лицо Маэглина. Впрочем, может быть, его взгляд был сосредоточенным, а не беззастенчивым, или он вовсе ушел в свои мысли так глубоко, что не отдавал себе отчета, куда именно смотрит. Но Маэглина, который проснулся от тяжести этого взгляда и чуть было — приняв его за другой — не обнажил Ангуирэль, мало интересовали такие тонкости. Хотелось приказать Элеммакилю отвернуться, не таращиться на него. Однако было совершенно ясно, что никакой пользы это не принесет, раз уж Элеммакиль сделался его стражем. Так что Маэглин снова откинулся на кушетке и попытался вернуться на Дорогу Грез. Так было бы проще всего переносить очередную перемену в его положении. Вот только и тело его, и разум чувствовали себя прекрасно освеженными и полными сил — ощущение, от которого Маэглин уже отвык, потому что с тех самых пор как угодил в плен к оркам, ни разу его не испытывал и даже не надеялся испытать. И вот теперь он снова видел реальность, не затуманенную ни усталостью, ни страхом, ни сомнениями. Но в ней было особенно не на что смотреть, потому что вся она ограничивалась маленькой комнатой, которую ему приходилось делить с Элеммакилем и с настороженностью Элеммакиля — эта настороженность теперь, когда Маэглин бодрствовал и двигался, возросла так явно, что могла с полным правом считаться отдельно. И как будто всего этого было мало, тело Маэглина решило именно сейчас напомнить о том, что у него есть собственные нужды, которые уже долгое время находились в пренебрежении: еда и питье. То и другое по-прежнему можно было обнаружить на столике тут же в комнате, причем, кажется, они были даже свежими. Не теми же самыми, что вечером. Хотя за это поручиться Маэглин не мог, потому что с вечера не слишком присматривался. Однако теперь еда тревожила обоняние, притягивала взор и занимала мысли. Но есть под взглядом Элеммакиля... А впрочем, почему нет? Если уж теперь ему суждено буквально ни на мгновение не оставаться без присмотра, это и не должно его волновать. Придя к такому выводу, Маэглин поднялся и подошел к столу. Наполнил большую чашу водой до самых краев и сразу выпил. Вода успокоила пересохшее горло, но и только. Пить хотелось ничуть не меньше. Так что Маэглин тут же наполнил кубок еще раз и снова осушил его. Только после этого жажда, наконец, отступила. Маэглин, захватив пару пшеничных лепешек, изрядное количество сыра и яблоко, вернулся со всем этим на свою кушетку и принялся жевать. На этот месте Элеммакиль, до сих пор провожавший взглядом каждое его действие, все же отвел глаза. То ли почувствовал себя неловко, то ли решил, что пока Маэглин занят едой, ничего эдакого он не сотворит. А Маэглин ел сначала быстро, подгоняемый голодом, потом все медленнее и медленнее, уже понимая, что после того, как он покончит с яблоком, делать ему станет совершенно нечего. Разве что таращиться на Элеммакиля в ответ. Нет, бесспорно, это было лучше, чем чувствовать взгляд Моргота, вгрызающийся в самую душу, как голодный зверь в кость, и каждую секунду напоминать себе, что не должен в голос выть от ужаса, вздрагивать от каждого шороха и вообще привлекать внимание ни о чем не подозревающих соплеменников откровенно странными поступками. По мерзости, которая составляла в последнее время его жизнь, Маэглин нисколько не скучал. И даже опасался раздумывать слишком много, почему вся эта мерзость снова не давала о себе знать сейчас, когда Тургона не было рядом... Нет, лучше лишний раз не гадать, а то еще вернется. Но кроме этих мыслей занять свой неожиданно снова ставший деятельным ум Маэглину было нечем. Так что еще через пару часов он попытался заговорить с Элеммакилем. У того на лице при этом ясно читалось: "И что мне теперь делать?" Как видно, на такой случай Тургон не оставил конкретных распоряжений. — Стало быть, это тебе король приказал меня сторожить? — спросил Маэглин. Не лучшее начало разговора. Но пустая болтовня никогда не давалась Маэглину легко. Именно этот вопрос и поверг Элеммакиля в смятение. Впрочем, эльф быстро справился с собой и решил, видимо, что от короткого ответа вреда не будет. Или ему просто очень уж не понравился выбор слов, потому что он сухо поправил: — Поручил охранять. — И в чем же разница? — спросил Маэглин, теперь уже с искренним интересом. Элеммакиль только поджал губы, явно сожалея, что попался на этот крючок: ответив на один вопрос, сразу получишь еще один, — и не желая поддерживать разговор. Однако Маэглин продолжал смотреть вопросительным взглядом, и Элеммакиль в конце концов сдался — прервал молчание: — Сторожить тебя, чтобы ты не ушел или не сделал чего-нибудь дурного, я мог бы и снаружи, а вот охранять тебя, чтобы и с тобой, — он отчетливо выделил голосом последнее слово. — Не случилось чего-нибудь дурного, я могу, только находясь рядом. Его голос не звучал как-то особенно неприязненно, однако сомнений не оставалось, что Элеммакиль предпочел бы рядом не быть, если б это зависело от его собственного выбора. Что было понятно. Конечно же, понятно. Но все равно вызывало досаду. Каждый день, каждую минуту, с тех пор как возвратился из Ангбанда, Маэглин чувствовал себя ужасно измененным, запятнанным, омерзительным, поэтому он на самом деле ожидал, что после его признания Тургон захочет избавиться от него, как от вражеской твари. Но сегодня, именно сегодня — когда признание было уже позади, а он все еще жил — Маэглин вдруг почувствовал себя прежним, словно ничего и не было. Ни Ангбанда, ни разговоров с Морготом, ни предательства. А Элеммакиль всем своим видом напоминал, что это было. Как бы ни чувствовал себя Маэглин сейчас — все равно было и уже не исчезнет. И никто этого не забудет. Никогда. Может быть, поэтому... Нет, точно поэтому, Маэглину вдруг нестерпимо захотелось уколоть побольнее этого своего... охранника. И он сказал: — Выходит, новая служба назначена тебе за то, что ты плохо нес старую. Сколько раз я проходил мимо твоих дозорных, но ни один из них не был достаточно хорош, чтобы меня заметить. Упрек был несправедливым, все-таки стражам города обычно не доводилось беспокоиться о том, чтобы кто-то не выбрался из долины, только чтобы не пробрался в нее снаружи. Для всего остального хватало воли Тургона и дивной красоты Гондолина. А выбирая стража, Тургон, наверняка, руководствовался теми же соображениями, о которых уже говорил прежде: этот эльф должен был быть как мечник сильнее или, по крайней мере, заведомо не слабее, чем Маэглин. Условие, очевидно, существенно сокращало выбор — таких эльдар во всем городе наперечет. И Маэглин, и Элеммакиль были в курсе всех обстоятельств. Но чутье подсказывало Маэглину, что начальник стражи Внешних врат все равно будет уязвлен, — так и вышло. От слов Маэглина Элеммакиль в мгновение ока побледнел, словно мертвец, и казалось, теперь он готов выхватить меч и изрубить своего незадачливого собеседника в куски. Это мигом отрезвило Маэглина и заставило пожалеть о своей опрометчивости — глупо вот так потерять свою жизнь после всего. Однако принести извинения он не попытался, предполагая, что в такой ситуации любое сказанное слово может привести к более быстрой и жестокой расправе. Спустя несколько мгновений оглушительной тишины Элеммакиль справился с собой и отрезал мрачно: — Эта служба — знак доверия моего короля. На чем разговор полностью оборвался. Но когда к вечеру Элеммакиля сменил Эктелион — начальник стражи Великих врат — Маэглин начал всерьез подозревать, что его насмешка оказалась куда ближе к истине, чем он сам думал. Командиры стражи Гондолина, не такой уж и бдительной, стали теперь его стражами, бдительными даже чересчур. Делиться этой мыслью с Эктелионом Маэглин, конечно, не стал. Не потому, что опасался быть все же зарубленным — Эктелион не отличался горячим нравом, а потому что не желал давать Эктелиону пищу для разговоров о нем с ближайшим другом — Туором. Хотя и Элеммакиль тоже был другом человека, и почти каждый в этом городе. Это все еще задевало Маэглина, и горькие мысли заняли его на некоторое время. А затем, хоть и без особой нужды или охоты, он отправился на Дорогу Грез. Там-то его и поджидал Ангбанд. Маэглин снова сидел на цепи в том самом подземелье, которое ему показывали после первого разговора с Морготом и которое после виделось в кошмарных снах, где Враг грозил вырвать Маэглину глаза, если тот не скажет ему, где Гондолин. На этот раз у Маэглина уже не было не только ни языка, ни глаз, но также и губ, носа, кожи на лице, а кое-где и плоти до самых костей... и еще рук... Маэглин видел свои увечья в мельчайших и жутких подробностях, словно со стороны, и одновременно помнил, как именно ему вырывали глаза: помнил свой ужас и неотвратимо приближающиеся когти, жуткую боль и горячую жидкость, которая лилась из его глазниц и текла по лицу, на котором кожа в то время еще была... А Моргот со злобным предвкушением нашептывал, что это только начало, что прежде Маэглин видел, как в его царстве поступают с упрямцами, а теперь пришел черед узнать, что делают с предателями. Маэглин хотел ответить Врагу, что не предавал его, потому что никогда и не служил ему, но говорить не мог, и ничего не мог, кроме как дрожать от боли и ужаса. И тогда это действительно было только начало, за которым последовали еще многие мучения. Но однажды настал момент, когда Моргот и его палачи потеряли к Маэглину интерес. Больше никто не приходил, чтобы наносить ему новые и новые увечья, когтями растравлять его раны, гоготать и смеяться, наслаждаясь его болью. Но боль его не кончалась. И жизнь не кончалась. Он был обречен заживо гнить здесь вечно. Не видя никого и не слыша ничьего голоса, если только Морготу не понадобится когда-нибудь снова напугать еще одного строптивого пленника. От этой мысли Маэглин закричал. Хотя у него не было ни языка, ни сил на это. Но он все равно закричал... И вернулся к реальности. Где его собственный крик сливался с криком Эктелиона: — Проснись, проснись, Маэглин! — голос у главы Дома Фонтана был сильный и чистый, но ему не хватало очевидной непререкаемой власти, которой полон был голос Тургона. Тургон... Тургон тоже велел ему проснуться. В этой самой комнате... раньше... тогда... А сейчас его нет здесь. Нет. Но нельзя об этом думать... Несколько мгновений потребовалось Маэглину, чтобы привести мысли в порядок. Осознать, что он в безопасности. Кажется, в безопасности. Маэглин кинул быстрый взгляд за окно: вдруг сон предупреждал его о приближении вражеских слуг? За окном была ночь. Как вчера и третьего дня, и много раз до этого. Ничего не разглядеть, обладай ты хоть дюжину дюжин раз острым взором. Но до сих пор утро всегда наступало благополучно. Маэглин с усилием перевел дух и нашарил пальцами рукоять Ангуирэля — это помогло. Снова. — Что ты чувствуешь? — тем временем спросил Эктелион, разглядывая Маэглина с беспокойством. Маэглин знал, какого рода чувства его интересуют. Как сказал Тургон: "Не желаешь ли ты отравить колодец, поджечь город и вернуться в Ангбанд?" — Ничего странного, — как можно спокойнее ответил Маэглин Эктелиону. — Просто кошмар. Признаваться в собственной слабости было неприятно, но Эктелион уже и сам все видел. Да и облегчение от возвращения к реальности было слишком велико, чтобы думать сейчас об этом. Эктелион кивнул, но потом добавил с сомнением: — Может, тебе нужен целитель? Маэглин покачал головой: — Нет. Целители не могли избавить от страхов или стереть ужасные воспоминания. По крайней мере, навсегда точно не могли. А ради короткого облегчения Маэглин не был готов открывать им душу. Вовсе ни к чему им знать, что там. Эктелион не казался до конца убежденным, но, к счастью, настаивать не стал. И Маэглин вскоре почти забыл о своем страже, предоставив ему высматривать летучих мышей и погрузившись в размышления. Выходило, что Моргот властен над его снами. Что ж... если только снами все и ограничится, можно, пожалуй, считать, что ему сказочно повезло. К тому же, ведь бывало и так, что Маэглин спал, но кошмары его не посещали. Значит, не каждое путешествие по Дороге Грез непременно обречено заканчиваться именно так. Однако несмотря на такое утешительное заключение, этой ночью Маэглин больше не рискнул заснуть. Утром на смену Эктелиону явился Рог, совершенно опровергнув ехидную теорию Маэглина о том, кого и почему Тургон заставил его сторожить. Дом Гневного Молота был Домом мастеров и воинов, но стражей города они обычно не занимались, поэтому никакая часть вины за самовольные отлучки Маэглина не могла быть возложена на их главу. Впрочем, после беспокойной ночи да еще в присутствии Рога Маэглин об этом даже не вспомнил. Он и без того чувствовал себя чудовищно неловко. Все время вспоминалось сказанное на совете: "Другие хотя бы попытались", и Маэглин ждал как неизбежности, что Рог снова заговорит об этом. Но тот ни слова не произнес за все те часы, что провел с Маэглином, только задумчиво поглаживал свою булаву, словно уговаривая ее служить повернее, если понадобится. После Рога явился Галдор. При нем Маэглин чувствовал себя свободней, да к тому же после двух дней почти полного молчания и неведения, он жаждал узнать хоть что-нибудь о происходящем за пределами этой комнаты. Но больше всего Маэглину хотелось узнать, где, наконец, Тургон? Пусть он не желает видеть Маэглина, но это его покои, так что и ощущать хоть какие-то знаки его присутствия Маэглин должен был: слышать хоть голос, шаги... что-нибудь. Но ничего не было и в помине. Покои, конечно, носили на себе заметный отпечаток личности Тургона, который вряд ли изгладится, даже если он не зайдет сюда еще два йени, но его самого не было. Поэтому Маэглин принялся расспрашивать Галдора. На этот раз аккуратно и предельно вежливо, чтобы даже случайно не задеть своего собеседника. Ему нужна была не возможность выплеснуть злость, а ответы. Галдор отвечал так же вежливо, но холодно и кратко. — Жители готовятся покинуть город. И снова этот тон, в котором спокойствие громче всякого упрека кричит, что это все — вина Маэглина. Хотя Маэглин никого не вынуждал покидать Гондолин. Когда это решение было принято, у него уже не было права голоса. Но, конечно, если бы не его признание... Нет, если бы не его предательство... Все же хорошо, что Галдор не сказал ничего такого вслух. Этого спора с ним Маэглин не выиграл бы. Он не мог выиграть этот спор даже с самим собой. — Государь занят. — Делами. На весьма предсказуемый вопрос: "Какими делами?" Галдор только молча плечами пожал. Не знает он или не считает возможным сказать об этом Маэглину, понять было нельзя. После этого Маэглин спросил, не могут ли ему принести какую-нибудь одежду, взамен той, что сейчас на нем. Галдор кивнул, и на следующее утро эльда, который приносил еду и воду, принес и одежду — собственную одежду Маэглина из его дома. Мысль о доме вызвала смутный приступ отвращения, вроде воспоминания о том, как пил протухшую воду. Конечно, из-за последних дней и ночей, которые он провел там... Ужас и слабость, сомнения и вина... Нет, он не хотел бы туда вернуться. Даже эта комнатка, так неожиданно ставшая его тюрьмой, была ему милее. По крайней мере, в те часы, когда не снились кошмары. А они, как Маэглин с облегчением выяснил, снились все-таки не каждый раз. Наяву ни видения Ангбанда, ни взгляд Моргота его не тревожили. И еще недавно это показалось бы великим счастьем, с которым не сравнится ничто другое. Но сейчас Маэглина беспокоило отсутствие Тургона. А пуще того — вопрос, что же дальше будет с ним самим. Какая жизнь определена ему теперь, раз его не казнят? Заключение в укромном уголке, где Тургон раньше любил принимать гостей, разумеется, не могло стать ответом на этот вопрос. Оно носило характер явно временный и случайный. Но почему? Почему! Тургон не дал ему другого ответа? Сам не знал, что теперь делать с Маэглином? Или знал, но не хотел сказать, наказывая этой неизвестностью? Если так, у него получалось.