Как поступил бы мой отец

Тургон вернулся на восьмой день ближе к рассвету. Маэглин бодрствовал, не желая без особой нужды испытывать свою удачу в очередном путешествии по Дороге Грез, поэтому сразу узнал, что король Гондолина наконец снова объявился в своих покоях. Звук шагов Тургона заставил Маэглина подобраться с ощущением, словно все, происходившее со времени последнего королевского совета, просто тягостная иллюзия, а реальность начинается только сейчас. Впрочем, на деле это чувство легко могло оказаться обманчивым. Ведь Тургону ничто не мешало, освежившись с дороги, снова уйти по своим загадочным делам или же, напротив, устроиться на долгий отдых. Это были его покои, в конце концов! Но Тургон почти сразу направился в ту самую комнатку, где Маэглин провел все время с их прошлой встречи. Когда он появился на пороге, Маэглин и Эктелион, который снова был на страже этой ночью, поднялись, приветствуя короля. Тургон ответил им общим кивком, потом знаком отпустил Эктелиона и сам занял его место. Когда глава Дома Фонтана выходил, на его лице отражалось облегчение, настолько явное, что оно просто не могло относиться к временному освобождению от наблюдения за Маэглином — и гигантскими летучими мышами, которые до сих пор заметно выделялись своим отсутствием. Выходит, лорды королевского совета тоже с нетерпением ждали возвращения Тургона, но не знали, когда он возвратится. В другое время это открытие стало бы бальзамом для самолюбия Маэглина, а кроме того, еще больше распалило бы его любопытство: чем все же столько дней был занят Тургон? Однако сейчас Маэглина слишком волновала мысль, что король скажет ему теперь, когда посчитал нужным снова с ним встретиться так скоро после своего возвращения. Конечно, он, наверняка, не был самым первым, с кем успел уже увидеться Тургон. Но и томиться в ожидании узника не заставили. Тургон — снова жестом — разрешил Маэглину сесть. И некоторое время они просто рассматривали друг друга в свете очага и ламп. — Ты выглядишь заметно лучше, — наконец вслух произнес Тургон. Маэглин замер, не зная, должен ли он считать такие слова упреком. — Это хорошо, — разрешил его сомнения Тургон. Маэглин, все еще не представляя, что ответить, позволил себе по крайней мере сделать следующий вдох. Тургон тоже выглядел не так ужасно, как в их последнюю встречу. Но вряд ли уместно было упомянуть об этом. — Скоро силы тебе понадобятся, так что ты должен восстановить их как можно полнее, пока есть возможность, — продолжал Тургон. — Что со мной будет? — выпалил Маэглин, не давая себе времени передумать. Этот вопрос должен был быть когда-то наконец задан. — То же, что и со всеми нами, — ответил Тургон. В его голосе, в отличие от голоса Маэглина, не было никакой горячности, напротив, он звучал почти пугающе ровно. — И что же это? — снова спросил Маэглин. Он был не в том положении, чтобы требовать ответов. Но он должен был выяснить. Должен. — Хотел бы я знать, — отозвался Тургон, на этот раз мрачно. После такого ответа Маэглин не мог помешать себе уставиться на Тургона. Что сказать или спросить, он снова не знал. Но Тургон, казалось, и не нуждался в его вопросах, чтобы рассказывать. — Мы решили покинуть Гондолин, и мы должны покинуть его, как можно скорее — пока армия Моргота не встала поперек дороги и не разрушила наши планы. В этом нет сомнений, — сказал Тургон, глядя не на Маэглина, а в темноту за окном. — Вопрос, конечно, в том, куда мы отправимся затем. Белерианд и в лучшие свои дни был не самым безопасным местом, а уж теперь нас и вовсе ждет снаружи очень мало хорошего. Несколько лет назад Ульмо говорил, что мы должны отправиться к морю и обещал помощь в пути. Но теперь... — Тургон вздохнул. — Я вполне уверен, что море за эти годы никуда не делось. Однако сможет ли, а главное, пожелает ли Ульмо помочь нам в пути на этот раз? Или решит оставить нас нашей судьбе? Последние фразы Тургона звучали как вопросы. И Маэглин неловко заерзал на кушетке. У него не было и не могло быть никаких ответов. Даже в лучшие времена он ничего не знал о Владыке Вод. А уж теперь — он и о себе-то толком ничего не знал. — Я воззвал к Ульмо, — продолжал Тургон. — Но он не ответил мне. Тогда я попросил Туора воззвать к Ульмо, надеясь, что вала окажется к своему избранному посланцу более благосклонным, чем к упорному в заблуждениях королю нолдор, — на губах Тургона мелькнула полная горечи усмешка и исчезла. — Но и Туор не получил никакого ответа. Он считает, что Ульмо просто уже сказал все, что находил нужным, и теперь добавить к этому нечего. Смертный, выходит, брался разгадывать помыслы валы. Могло бы быть смешно, если бы не выглядело так жалко и нелепо. Резкое замечание почти физически обожгло Маэглину язык, но не сорвалось. Подобные слова о человеке и прежде не пришлись бы Тургону по сердцу, а уж теперь — тем более. — Но я не мог смириться с таким ответом, — продолжал Тургон. — Поэтому я пошел на поиски Торондора — в этих землях нет никого, кто был бы к валар ближе, чем владыка Орлов Манвэ. Все эти годы Торондор сам находил меня, если были вести, которые мне следовало знать, так что я никогда не был должен искать его. Но на этот раз разыскивал долго, пока он не заметил мои усилия и не явился ко мне сам. Маэглин, подробнее всех прочих жителей города изучивший внутренние отроги окружных гор и продвинувшийся во всех смыслах дальше, чем следовало, в изучении отрогов внешних, лишь примерно знал, где гнездятся Великие Орлы Манвэ. А уж гнездо их владыки, вероятно, было выше и недоступнее прочих. Перед мысленным взором Маэглина предстал Тургон, в одиночку штурмующий самые высокие пики Окружных гор, в то время, как со всех сторон к нему уже подбираются орки, которых он не видит или не обращает на них внимания, пока не становится слишком поздно... Маэглин покачал головой. Конечно, Тургон не пошел бы в такой рискованный путь один и не позволил бы себе быть застигнутым врасплох. С ним не могло случиться ничего подобного. И не случилось. К нему спустился орел. — ... сказал только, что даже владыке Манвэ не всегда ведомы планы и решения Ульмо, — тем временем все рассказывал Тургон. — И все, что вала не хочет или не может поведать заранее, мы должны будем выяснить сами, когда придет время. Так что я мог бы поберечь ноги. Ничего такого, чего я прежде не выслушал бы уже от Туора, Торондор мне не сообщил, — заключил Тургон. Маэглин тихо перевел дух. Вот, значит, как провел Тургон эти дни — искал ответы и не получил их. Ничего не нашел, кроме неудовлетворенности и беспокойства, которые еще прежде у него были и которые Маэглин теперь, выслушав всю историю, вполне разделял. Но едва ли его участие облегчило бы груз на душе Тургона, скорее, наоборот. Кто захочет услышать: "Я понимаю твои чувства и чувствую то же" от предателя, труса и подлеца? В присутствии Тургона Маэглин особенно остро осознавал, кем стал теперь, но почему-то гнева от этого понимания, как иной раз в присутствии лордов совета, он не испытывал и избавиться от присутствия Тургона вовсе не желал. Пусть Тургон и не глядел на Маэглина и беседовал как будто с собой, пусть Маэглин почти не осмеливался говорить с ним, а когда осмеливался, не находил ответа, которого ждал. Это все было не важно, потому что если в дни до признания Маэглин чувствовал себя рядом с Тургоном в безопасности, то теперь он чувствовал себя рядом с ним живым — даже больше, чем просто живым: все еще частью своего народа, эльда, у которого было какое-то — пусть смутное и неопределенное, как и у всех прочих, — но будущее. И уже за одно это ему хотелось благодарить Тургона бесконечно. Хотелось умолять побыть с ним подольше. Но никакие слова не шли на язык. Да к тому же Маэглин подозревал, что заговори он о чем-нибудь подобном, и это заставит Тургона, наоборот, поскорее уйти. Молчание тянулось и тянулось, а потом Тургон вдруг вскинулся и, глядя прямо Маэглину в лицо, сказал: — Впрочем, я все-таки узнал кое-что и совершенно новое, только валар оно не касается. Слуги Моргота начали беспокоить гнездовья. Ко взрослым птицам они не решаются приближаться, но маячат в отдалении и пугают птенцов. Так что, когда мы уйдем, Орлы Манвэ тоже покинут эти края. Торондор обещал, что они проводят нас к морю и помогут, сколько это будет в их силах. А после они оставят нас и будут искать себе новое место, может быть, в Синих Горах. Маэглин почувствовал, как кровь в жилах превращается в лед. Мальчишкой он слышал от матери истории о том, как в начале эпохи Моргот ужасно истязал любых птиц, которых ему удавалось поймать, но особенно ненавидел Великих Орлов, и когда Свидетели Манвэ переселились вместе с Тургоном и его народом в Тумладен, они, конечно, стали охранять город, но и сами были в большей безопасности в долине. И вот теперь они больше не были в безопасности. Точно так же как жители Гондолина, они должны были снова сниматься с места и искать себе новый дом. Точно так же как жители Гондолина — из-за него. Глупо было переживать об этом теперь. Он не пожалел свой народ — эльдар, которые приняли его, любили и уважали, учили его и были его учениками... так что ему какие-то орлы? Хоть даже и Великие? Но глаза немилосердно защипало. Маэглин стиснул зубы. Нет. Он не станет плакать перед Тургоном. На этот раз не станет. Хватит. Сколько можно. — Когда? — спросил он, больше, чтобы отвлечься от желания разрыдаться, чем действительно рассчитывая узнать. — Когда мы покинем долину? — В первый день зимы, — сразу ответил Тургон. Этот ответ был достаточно неожиданным, чтобы в полной мере завладеть вниманием Маэглина. — Зимы, не весны? — удивился он. В последние дни, когда ему нечем было занять своим мысли, он, конечно, думал о том, как может быть организован исход народа из Гондолина, и разработал вполне надежный план, который, разумеется, никто никогда не принял бы и которым, как раз по этой причине, Маэглин вовсе не намеревался ни с кем делиться. Но в этом плане точно не было ничего об идее отправляться неизвестно куда в самое суровое и непригодное для путешествий время года. — Зимы, — подтвердил Тургон. — Пока Моргот точно еще не успел подготовить свое войско, пока он не ожидает от нас никакой прыти. А переход через Белерианд к морю, как бы ни осквернил Моргот эти земли, все равно не сравнится с Хэлкараксэ, ни по тяжести пути, ни по его длине. Мы хорошо подготовимся к дороге, так что никому не грозит смерть, если вражеские соглядатаи нас не обнаружат. Сложно было сказать, пытается Тургон убедить в этом Маэглина или самого себя. Впрочем, убеждать в чем бы то ни было Маэглина у него не было нужды. Тургон мог бы приказать ему отправляться куда угодно, хоть сейчас, хоть подготовившись к пути, хоть нет, и никто в целом городе не возразил бы ему. Даже и сам Маэглин не возразил бы. Иное дело — своей волей обречь на зимние скитания целый город. Хотя, разумеется, это не был бы Вздыбленный Лед. Тот самый Лед, о котором мать Маэглина, которая никогда не жаловалась на недостаток отваги, полностью отказывалась говорить, и при любой попытке расспрашивать только жарче растапливала очаг. Тургон тоже в разговорах с племянником никогда Хэлкараксэ не упоминал. До нынешнего дня. — Зачем ты это говоришь? — не удержался от вопроса Маэглин. Но это уж точно было слишком, и жесткий взгляд, который он получил от Тургона, служил этому прекрасным подтверждение, поэтому Маэглин тут же другим тоном добавил: — Я имею в виду, вообще все. Зачем посвящаешь меня в планы бегства, если знаешь, что все секреты, в какие был посвящен до этого, я раскрыл Морготу? Тургон, наверняка, заметил, как суть вопроса на полпути изменилась совершенно. Однако ничего не сказал об этом. А на вопрос ответил: — Смысл нашего, как ты выразился, бегства, как раз в том, чтобы ни ты, никто другой из моего народа не оказался во власти Моргота. Если этого не случится, то и никаких тайн он более ни узнает. Ни от тебя, ни от других. — Но я мог бы находиться уже во власти Моргота, — напомнил Маэглин, сам не зная зачем. — Я не думаю, что тогда он дал бы тебе поведать историю твоего плена, да еще и целых два раза, — возразил на это Тургон. Такое рассуждение, пожалуй, имело смысл. Особенно в свете того, что и взгляда Моргота Маэглин, после своего признания, более не чувствовал. Значит, все, что прежде удерживало его от откровенности — только его собственный презренный страх. Маэглин вдруг сделалось нестерпимо жарко от стыда. — Тогда зачем ты дал своим лордам приказ охранять меня? — прошептал он. Тургон только плечами повел. — Всегда есть вероятность, что я могу ошибиться на этот счет. Было бы нехорошо, если бы с тобой еще что-нибудь случилось, потому что я недооценил опасность. Так что будешь под охраной, пока мы не покинем город. А там уж, надо надеяться, все пойдет совершенно не в согласии с планами Моргота, и ты опять станешь одним из нас, — заключил он. По позвоночнику Маэглина пробежала невольная дрожь. Тургон словно читал его мысли, вовсе не прибегая к осанвэ. Маэглин вскочил на ноги и низко поклонился. — Благодарю, мой король, — пылко проговорил он затем. Тургон в ответ дал ему знак снова сесть и заметил: — Это будет совсем не просто, и на этот раз я мало чем смогу помочь тебе. Маэглин вовсе и не ожидал помощи, так что тут Тургон не открыл ему ничего нового. К тому же оставался еще один вопрос, который сильно занимал Маэглина, и именно к этому вопросу сейчас обратились его мысли. — А до тех пор где мне предстоит быть? — спросил он. Тургон посмотрел на него как будто с изумлением, но отозвался: — Здесь. — Здесь? — словно эхо переспросил Маэглин. Тургон нахмурился, так что между бровей его пролегла складка. — Чем тебе так не по нраву эта комната? — спросил он. От этого вопроса лицо Маэглина почему-то опять вспыхнуло стыдом, и он пожалел, что вообще что-то сказал на этот счет. Никакого достойного внимания ответа у него не было. Просто это все казалось странным, неправильным. Не таким, как должно. Хотя едва ли можно было сказать, что среди эльдар были какие-нибудь правила обращения с теми, кто по своей воле предал народ Морготу, а после сознался в этом. Насколько Маэглин знал, такого прежде ни с кем не случалось. А Тургон теперь ждал ответа, глаз с Маэглина не сводя. — Не знаю, — честно сказал Маэглин. — Просто я думал, что ты велишь запереть меня где-нибудь в башне или в подземелье. А это, — он замолк, силясь подобрать слова. — Как будто не по-настоящему. — Не по-настоящему? — на этот раз переспросил Тургон. При этом лицо его приобрело жесткое выражение. — И что же я должен сделать, чтобы ты поверил в реальность своего заточения? Сунуть тебя в каменный мешок? Заковать в цепи? Ни еды, ни воды не давать? Тон его тоже был жестким — каждый новый вопрос, как очередная пощечина, и Маэглин с трудом подавил желание вжаться в кушетку, на которой сидел. — Я вовсе не намереваюсь воплощать в жизнь твои кошмары, — отрезал Тургон. — Право решения мое. И ты проведешь все дни до начала зимы в этой комнате. Я сказал. С этими словами он поднялся, и больше не глядя на Маэглина, вышел. Дверь за его спиной хлопнула много сильнее, чем когда выходил Эктелион. Маэглину этот звук показался и вовсе оглушительно громким. Едва ли не впервые с момента своего признания Маэглин остался один. Это заставило его чувствовать себя растерянным, возможно, еще и из-за странного эффекта, который оказывало на него присутствие Тургона и которого сразу же начало отчаянно не хватать. Маэглин бросил взгляд за окно, скорее по привычке, чем в самом деле боясь или ожидая увидеть приближающихся слуг Моргота. А когда за окном никого не оказалось, лег на кушетку, повернувшись спиной к двери. За все дни своего заключения он ни разу так не делал, чтобы не упускать из виду своих охранников. Однако сейчас для него было важнее, чтобы никто, войдя в комнату, не мог разглядеть его лица. И особенно слез, которые ему едва ли удастся сдерживать намного дольше.