Как поступил бы мой отец

Времени до начала зимы оставалось не так уж много. Пусть не считанные дни, но недели. Для эльдар – не намного дольше, чем мгновение. Но бывают мгновения, которые тянутся, словно йени. А для Маэглина каждый из дней ожидания был подобен вечности. Совершенно пустой и очень молчаливой вечности, потому что делать ему было по-прежнему решительно нечего, а его стражи едва перебрасывались с ним дюжиной слов, если сам он задавал им какой-нибудь прямой вопрос, после которого им неловко становилось отмалчиваться. Маэглин, впрочем, не стал бы утверждать, что ему в самом деле хочется говорить с ними, так что и спрашивал о чем-нибудь он нечасто. Тургон больше к Маэглину не заходил, хотя в покоях своих бывал теперь регулярно. Правда редко, из чего Маэглин заключил, что у него как раз напротив дел много. А еще у короля Гондолина, несомненно, была бессонница, потому что, даже пребывая в своих покоях в одиночестве, — не считая Маэглина и его очередного сторожа — король большую часть времени мерил шагами комнаты. Маэглин, который по-прежнему спал не больше, чем было строго необходимо, чтобы поддерживать силы тела, часами слушал эти шаги за стеной. Иногда ему остро, почти до боли, хотелось окликнуть Тургона. Но в то же время Маэглин ясно осознавал, что делать это у него нет никаких достойных причин. Он уже рассказал королю Гондолина все, что должен был, и все, что мог. А тот, очевидно, также уже сообщил ему все, что считал нужным. Теперь оставалось только дожидаться назначенного срока. Когда Тургон и народ Тургона, а вместе с ними и Маэглин, должны будут покинуть город. Дожидаться молча. Сохраняя остатки достоинства. Если, конечно, считать, что от достоинства того, кто однажды назвал Моргота Повелителем, еще могло что-то остаться. Во всяком случае, если он сейчас станет досаждать Тургону, выискивая повод для разговора и выпрашивая толику внимания, это уж точно будет выглядеть отменно мерзко и жалко. В таком утверждении сходились и рассудок Маэглина и оба его внутренних голоса. Да, таких голосов у него теперь было два. Первый из них сопровождал Маэглина многие годы, а потом пропал надолго и снова появился лишь в ту самую ночь, когда Маэглин сознался Тургону в предательстве. Его Маэглин по-прежнему называл про себя голосом Финголфина, хотя и не мог быть, конечно, уверен, что тот благородный нолдо, родством с которым Маэглин страшно гордился со дня, когда вообще узнал о нем, на самом деле говорил бы и рассуждал именно так. Второй голос, наоборот, был Маэглину, несомненно, знаком, поскольку принадлежал его собственному отцу — Эолу. Этого голоса Маэглин, к счастью, не слышал с тех самых пор, как его отец был казнен — здесь же, в Гондолине — за убийство его матери. Но после Ангбанда, в одну из ужасных ночей, когда Маэглин, раздираемый виной и ужасом, пытался и все никак не мог решиться открыть Тургону правду... Так вот, тогда Эол явился из небытия смерти, чтобы язвить Маэглина своими речами. Явился, да и остался с ним. И слова его все еще жалили — даром что звучали только в воображении Маэглина: — Слабак! Жалкий, ничтожный слизняк! Твой обожаемый король, в своей бесконечной справедливости, — слова "король" и "справедливость" Эол произносил так, что каждое из них без проблем могло заменить собой дюжину дюжин ругательств, — назначил тебе за сговор с Врагом наказание, как за детскую шалость, но ты и этого не можешь вынести, не скуля. Мелкий червяк, восковая лужа... Маэглин очень хотел Эолу возразить, но из всех возможных доводов на ум приходил один — что самого Маэглина в детстве за шалости никогда и нигде не запирали. Мать и вовсе его не наказывала, а отец за все, что считал достойным наказания, запрещал Маэглину входить в мастерскую. Запрет действовал до тех пор, пока сам Эол о нем не забывал. Повезло еще, что в этом вопросе он никогда не отличался особенно цепкой памятью. А вот память Маэглина определенно была слишком хороша для его собственной пользы. Воспоминания о настоящем Эоле никак не помогали ему отгородиться от Эола у себя в голове. Ругательства лились и лились на Маэглина, словно дождь из нечистот, пока Финголфин не приказывал Эолу заткнуться. Это всегда действовало. На какое-то время. И Маэглин мог вздохнуть с облегчением. Хотя то, что голоса еще и общаются друг с другом, было особенно странно, и — Маэглин знал это, конечно, — ни в коем случае не свидетельствовало о крепости его рассудка. Но он решил считать, что все в порядке, пока не услышит голос Моргота. И он очень, очень надеялся этого голоса никогда больше не услышать. Финголфин, заставив Эола умолкнуть, тоже, разумеется, принимался беседовать с Маэглином, убеждал и наставлял: — Успокойся. Прояви терпение. Бывали в жизни эльдар испытания и похуже. В твоей собственной жизни были испытания намного хуже. Намного. Но ты пережил их все. И ты все еще здесь. Все еще жив. У тебя есть будущее. Пусть многое потеряно, но ты не потерян. Да, конечно. Пережил он немало. Маэглин оглядывался назад и видел Нан-Эльмот, каким лес стал перед тем, как Маэглину все же удалось уговорить мать бежать: Эол становился день ото дня все более мрачным и скорым на гнев, все хуже получалось вспомнить, когда он вообще был способен на что-нибудь еще, кроме гнева. От этого сумрак леса становился густым и зловещим, и делалось труднее дышать. А потом была Долина Ужасной Смерти, где дышать не давали пыль, пепел и ядовитые испарения в воздухе. Они же застилали взгляд и скрывали солнце даже посреди дня. Именно поэтому там так легко было потерять счет времени, да и чувство направления тоже. Маэглин никогда, никогда не признавал это, даже мысленно, но, если бы не мать, он остался бы там. Точно остался бы. Бродил бы без дороги и Ангуирэлем рубил на части гигантских пауков, пока наконец не умер бы от истощения. Если бы не мать... Когда она погибла, Маэглина накрыл мрак, какого он раньше и не представлял себе, ни в Нан-Эльмоте, ни даже в Долине. Может, он и не пережил бы этого удара, если бы не Идриль. Она, конечно, сторонилась его уже тогда, но одно ее существование заставляло его цепляться за этот мир. Ее феа сияла для него манящим светом вдали. И он смотрел на свет, смотрел и не мог насмотреться... Но свет становился с каждым днем дальше, зато мрак — все гуще. А потом был Ангбанд... Больше совсем никакого света. Только пыль, и пепел, и яд... и все это терялось, переставало иметь значение по сравнению с Морготом. С его жестокостью. С ужасом, который Враг распространял вокруг себя одним лишь взглядом. Маэглин погружался в худшие свои воспоминания, а потом его выбрасывало из них, как выжившего после кораблекрушения выбрасывает на берег — без сил, без мыслей, с отчаянным желанием вжаться, врасти в клочок суши, на котором оказался и который в этот миг тебе ближе и милее всего на свете. Так, во всяком случае, рассказывал после своего возвращения в Гондолин Воронвэ. В этом Маэглин ему верил. В такие моменты он любил эту комнату. Свое тихое безопасное убежище. И понимал, что Финголфин прав, — дни, которые он провел и еще проведет здесь, далеко не самые страшные в его жизни. Надо быть довольным этим, а не изводить себя понапрасну. Но обычно голос Эола звучал куда убедительнее. Правдивее. Или только созвучнее его собственным суждениям. Что было, естественно, не одно и то же. Но это знание не приносило Маэглину ничего, кроме головной боли. Он хотел, чтобы в его уме наступила уже, наконец, тишина. Хотел заснуть без страха, что ему приснятся кошмары. Хотел, чтобы наступила уже зима. И чтобы она не наступала. Хотел, чтобы он никогда не выдавал Морготу Гондолин. Никогда не попадал в Ангбанд. Чтобы никогда не было Ангбанда. Моргота... Или самого Маэглина. Да, пожалуй, это было бы даже лучше всего. Именно таким мыслям предавался Маэглин, когда его неожиданно окликнул Рог: — Тоскуешь? — спросил он. Такого вопроса Маэглин никак не ожидал, поэтому ему потребовалось серьезное усилие, чтобы осознать, что разговор, для разнообразия, происходит на самом деле. Пока он одолевал эту задачу, Рог, не дожидаясь ответа, продолжал: — Там, снаружи, по тебе тоже кое-кто тоскует. На ум Маэглину сами собой пришли орочьи отряды, коротающие время под стенами города, в ожидании возможности схватить Маэглина и отволочь его к своему хозяину. Или без него жить не могут горожане, жаждущие разорвать его в клочья за предательство? Впрочем, представить гондолинцев такими Маэглину все-таки не хватало фантазии. Тем более вполне реальный шанс сделать это у них уже был на совете, но им никто не воспользовался. На этот раз Рог выдержал молчание заметно дольше. Даже чересчур долго, на вкус Маэглина, который решил следовать золотому правилу "не знаешь, что сказать, — ничего не говори". — Дом Крота, я имею ввиду, — наконец сказал Рог. Вот теперь Маэглин и в самом деле не знал, что отвечать. Совершенно. Даже если бы от этого зависела его жизнь, он едва ли смог бы хоть слово вымолвить. Дом Крота. Эти эльдар были его единомышленниками, соратниками, его учителями и учениками, но не его ближними, не друзьями. Маэглин, конечно, помнил их имена, знал их истории. Но вне мастерской или площадки для тренировок виделся с ними мало, так что мог и пройти мимо, не узнав, или не ответить, если кто-то из них окликал его в городе. Они прощали ему это, ценя его мастерство и работоспособность, его силу и смелость... или что там они видели в нем. В последнее время перед пленом Маэглин мало думал о них, а после плена — и того меньше. Все ему опостылило, огонь и запах раскаленного металла напоминал об Анбанде, а более ни о чем. Жутко было даже и думать о мастерских, не то что входить туда. И он забросил работу, а без нее с мастерами Дома Крота его почти ничего не связывало. В последний раз он думал о них в день совета, на котором рассказал жителям Гондолина, что выдал город Морготу. Тогда он решил, что они больше не его забота, и если что-то точно не тревожило его ум в последующие дни, так это Дом Крота. А они, выходят, не забыли о нем. И даже, как сказал Рог, тоскуют? В это не слишком-то верилось, после всего, что они в последнее время о нем узнали. — Для чего же мог теперь понадобиться я Дому Крота? — спросил Маэглин вслух. В горле у него вдруг резко пересохло, и голос прозвучал как чужой. Рог сделал глубокий вдох, как будто и для него этот разговор был тяжел, и сказал: — Мастера Дома Крота вместе с мастерами Дома Гневного Молота в последние недели занимаются особыми приготовлениями к оставлению города, — при этих словах на губах Рога мелькнула улыбка, в которой смешивались злая насмешка и азарт. Маэглин не вполне его понимал. Что могут на такой случай приготовить кузнецы? Оружие? Но что в том особенного? Да и не очень-то ему верилось, что даже все мастера Гондолина вместе могли быстро открыть на этом поприще нечто такое, что сильно превосходило бы его собственные последние разработки. А Рог, словно отвечая на незаданные вопросы, продолжал: — Площади и улицы, перекрестки и тупики они превращают в смертельные ловушки для врагов. Изобретение, изготовление и установка хитроумных приспособлений, призванных убить как можно больше слуг Моргота, когда те явятся осквернять Гондолин, не останавливаются ни на минуту ни днем, ни ночью. Вот оно что! О подобном Маэглин до сих пор не думал, но, пока он слушал Рога, его разум вдруг будто осветила ярчайшая белая вспышка, и он как наяву увидел, что тут можно было бы сделать. Например, в том переулке, неподалеку от площади Малого рынка… — Надо сказать, что наш запас идей постепенно истощается, — сообщил тем временем Рог, повысив голос, что снова привлекло внимание Маэглина. — А места в городе еще остается более чем достаточно. И вот недавно ко мне явилась целая делегация эльдар из Дома Крота, и они проявили просто чудеса красноречия, убеждая меня, что ты и именно ты, как никто другой, умеешь находить новые решения там, где, казалось бы, давно уже найдено все возможное. К тому же некоторые из них считают, что справедливо дать тебе возможность так отомстить Морготовым прихвостням за все, что произошло с тобой в их лапах, — тут лицо Рога сделалось нарочито бесстрастным, так что совершенно нельзя было понять, что сам он об этом думает. — А в добавок кое-кому, я думаю, просто жаль тебя, — заключил он. Тут глаза Рога сверкнули, точно не жалостью. Но Маэглину было не до того, чтобы угадывать чувства своего собеседника, он и со своими-то не мог сладить. Ему снова было и жарко, и холодно, как под взглядом Моргота, но это не сопровождалось волной сводящего с ума ужаса. Вместо этого его словно разрывали на части жгучий стыд, с которым он в последнее время познакомился слишком близко, и благодарность такой сокрушительной силы, какой ему до сего дня испытывать не доводилось. Ко всему этому еще примешивалось ощущение нереальности происходящего, которое на протяжении разговора нисколько не уменьшилось, скорее, наоборот. Голова чудовищно кружилась, слова не шли с языка, но все-таки Маэглину удалось кое-как выдавить из себя новый вопрос: — Им удалось убедить тебя? Хотя едва ли Рог стал бы даже упоминать об этом, если бы просто отказал просителям. Но Маэглин чувствовал, что уже ни в чем не может быть уверен. А Рог как будто задался целью утвердить Маэглина в этом ощущении. — Нет, — ответил он. — Но они не остановились на этом и отправились к королю. И им удалось убедить его. По крайней мере отчасти. Такой ответ принес Маэглину очередной приступ сильнейшего замешательства. Так что он никак не мог сообразить, какой вопрос задать, чтобы прояснилось хоть что-то. К счастью, Рог рассказал сам: — Они хотели, чтобы тебе позволили трудиться с ними в мастерских, но его величество против, чтобы ты покидал эту комнату. Он, однако, разрешил тебе работать над чертежами, если ты согласишься на это, а также на то, чтобы все твои идеи перед воплощением проверяли я или сам король Тургон. Маэглин кивнул в знак согласия, даже не дослушав до конца, а стоило Рогу умолкнуть, еще и сказал: — Да, да, разумеется, я согласен. Поспешность ответа была унизительной для его собственных ушей. Но возможность снова делать что-то, занять разум и руки, слишком влекла Маэглина. Внутренне он уже весь дрожал от нетерпения. — Я так и думал, — ответил Рог. — Чертежный стол и все необходимое скоро доставят. Придется вынести отсюда одну кушетку и вместо нее... Маэглин перестал слушать. Он не возражал бы, даже если бы отсюда вообще вынесли всю мебель. Ему ничего не было нужно. В уме уже роились идеи, которые требовалось срочно поймать и развить.