Как поступил бы мой отец

За работой время не тянулось, а летело. Дни и ночи Маэглин проводил над чертежами, прерываясь на сон, лишь когда тело его больше не могло обойтись без отдыха. Независимо от того снился ему на этот раз Ангбанд или нет, он скоро стряхивал с себя грезы и возвращался к очередной задумке. Иногда Маэглин, разумеется, что-то ел, толком не разбирая вкуса пищи, и пил воду, когда губы пересыхали от жажды — словом, все было в точности так, как и раньше часто бывало, если его полностью поглощал какой-нибудь замысел. В самом начале Рог назвал ему несколько мест, где мастера считали необходимым установить ловушки, но не видели подходящего варианта из-за тех или иных обстоятельств. Других сведений для работы и не требовалось — Маэглин знал город лучше, чем линии на своей ладони, поэтому, чтобы получить все необходимые условия для расчетов, ему достаточно было обратиться к собственной памяти, а чтобы найти решение — к своему воображению. Так что работал Маэглин быстро, и в тот самый день, когда в его комнате появился стол, Рог, передавая стражу Галдору, уже унес с собой пару чертежей. Выглядел он весьма впечатленным, хоть и не признал, конечно, этого вслух. Но Маэглина его признание вовсе не волновало. Сама по себе работа затмила все, разогнав не только скуку, но и всякие воспоминания о прошлом и тревоги о будущем. Даже о необходимости скоро покинуть Гондолин, оставив его дожидаться появления Морготовых тварей, готовых разорить и осквернить его, Маэглин не думал, невзирая на то, что труды его были, в сущности, тесно связаны с этим. О самом Морготе и его угрозах Маэглин тоже больше не вспоминал. В том царстве полета разума и души, где оказывается истинный мастер за работой, владыке Ангбанда места не было. Почти. Но надо признать, что пару раз, после очередных ангбандских видений, которые терзали его по-прежнему, Маэглин мысленно горячо благодарил Тургона за запрет работать в мастерской, потому что там едва ли даже самый сильный порыв вдохновения смог бы оградить Маэглина от мыслей о Враге и об ужасах, ожидавших пленников в Ангбанде, и вряд ли из его усилий вышел бы толк. Зато сейчас толк, безусловно, был. Все стражи быстро привыкли, уходя из комнаты Маэглина, забирать с собой чертежи для Рога — или для Тургона. Впрочем, о короле в эти дни Маэглин ничего не слышал, а вот Рог исправно появлялся в свой черед и называл Маэглину новые места. А еще коротко сообщал, что то или иное изобретение Маэглина уже воплощено в жизнь одним или другим мастером и установлено, — любезность, которой Маэглин от него никак не мог ожидать. Выслушав известия, Маэглин возвращался к работе с еще большим воодушевлением, и дни проходили за днями, вовсе незаметно для него. До тех пор, пока Элеммакиль, забирая очередной свиток, не сказал: — Это последний, больше мастерам уже не успеть. Его слова вызвали в душе Маэглина смесь изумления и ужаса: — Почему?! — Мы покидаем Гондолин через два дня, — сказал Элеммакиль с не меньшим изумлением и вдруг с тревогой добавил: — Ты ведь помнишь, что мы покидаем Гондолин? — Помню, конечно, помню, — наполовину успокоил его, наполовину отмахнулся Маэглин. — Я просто потерял счет времени. — Что ж, самое время начать снова вести его, — отозвался Элеммакиль. В эту самую минуту Эктелион явился сменить Элеммакиля, и тот ушел, а Маэглин начал приводить в порядок чертежные принадлежности, как следовало делать в том случае, если долго не собираешься ими пользоваться. Но вдруг вспомнил, что это все больше не сможет понадобиться ни ему, ни кому бы то ни было еще. Тонкий грифель в его пальцах, разламываясь пополам, хрустнул почти оглушительно. Маэглин отбросил обломки и поспешно отошел к окну. За время, пока Маэглин в него не глядел, снаружи многое изменилось. С этого места видны были сразу полдюжины ловушек — рядом с королевским дворцом, представлявшим собой подлинное сердце города, их расставили особенно густо. Причем в одной из них Маэглин узнал свое изобретение. Удивительно, но эти вкрапления не казались настолько чужеродными, как можно было предположить. Ловушки вносили в мелодию Гондолина тревожные и грозные ноты, изменяли ее, но не разрушали. Нет, определенно не разрушали. Однако же Маэглина что-то беспокоило, раздражало, вносило сумбур в мысли... Далеко не сразу он смог осознать, что это не связано ни с пейзажем за окном, ни даже с тем, что предстояло ему и всем гондолинцам вскоре совершить... Маэглин был попросту голоден. И теперь, когда работа больше не поглощала его внимание целиком, голод напомнил о себе с резкостью зажегшейся в полной темноте свечи. Разобравшись, в чем дело, Маэглин направился к столику, где для него по-прежнему оставляли питье и снедь, а оттуда — уже с едой, к кушетке, сев на которую, и принялся есть. Впервые за долгое время он остро чувствовал вкус хлеба, копченого мяса и сыра. Здесь же, на кушетке, все еще лежал Ангуирель, а под подушкой были спрятаны кинжалы — так Маэглину спокойнее было отправляться на Дорогу Грез. И сейчас, покончив с едой, Маэглин тоже, не раздумывая, положил руку на рукоять меча и постарался лечь поудобнее. Раз дела у него больше не было, следовало использовать вдруг появившееся время и набраться сил. Тургон ведь предупреждал заранее, что в походе они понадобятся. Мысль о последнем разговоре с Тургоном тревожно царапнула сознание, но усталость, как это нередко случалось после долгой и интенсивной работы, властно напомнила о себе. Так что даже глаза Маэглина закрылись, и он погрузился глубоко в сон за считанные мгновения. Никаких видений — хороших или дурных — Маэглин не запомнил. Пробудился он с ощущением, будто задремал только что, но легкость тела и ясность ума, а также и то, что теперь его вместо Эктелиона сторожил Галдор, подсказали ему, что времени прошло много. Больше целого дня. — Мы покидаем город завтра? — спросил Маэглин вместо приветствия. — Да, — ответил Галдор. Дальше этого их разговор не продвинулся. Им только и оставалось, что уставиться друг на друга или, наоборот, избегать сталкиваться взглядами. Совсем как в первые дни заключения Маэглина. И все же иначе. С немалым удивлением Маэглин обнаружил, что дух его за последние недели заметно окреп. Не было резких перепадов от ужаса к гневу, от сокрушительного чувства вины к стремлению притвориться, что ничего заслуживающего внимания не произошло вовсе. Будущее страшило его неизвестностью, в которой вряд ли могло таиться нечто хорошее. И вообще и — особенно — лично для него. Но все же он мог держать этот страх в узде, готов был взглянуть своему будущему в лицо, как должно. Но для начала ему пришлось поближе познакомиться с содержимым вместительной дорожной сумки, которую принес с собой явившийся на смену Галдору Элеммакиль. Рог, сменявший Галдора обычно, вероятно, был сейчас слишком занят другими своими обязанностями. Маэглин в общем-то не удивился этому обстоятельству и не стал задавать никаких вопросов, сразу углубившись в изучение переданных ему вещей. Большинство из них оказались его собственными и знакомыми давно, но кроме этого, нашлись еще штаны, куртка с капюшоном, сделанным так, что и спереди лицо было закрыто, оставляя только прорезь для глаз, и рукавицы — все сшито из кожи в два слоя. Подобных у Маэглина прежде не было, но он знал, что эти одежды, еще до того как нолдор перешли Хэлкараксэ, в далеком Арамане, придумал Аракано — брат матери Маэглина, о котором Маэглину было трудно думать, как о своем дяде, потому что тот умер настолько давно. Эти одежды позволяли по многу часов лежать и даже спать в снегу, когда нет возможности согреться, но при этом не страдать от холода. Маэглин осмотрел все, что обнаружил в сумке, отметил про себя, что вещи на совесть приготовлены для дальней дороги, и сложил их обратно тем же образом. Единственное, что его озадачило, — это количество лембаса. Тонкие дорожные лепешки были плотно уложены, и на взгляд, их казалось достаточно, чтобы одному эльфу питаться только лембасом... целый год? — А этого не слишком много? — вслух спросил Маэглин у Элеммакиля. Тот сделал неопределенный жест, но ответил без колебаний: — Когда нолдор покидали Валинор, у них было с собой дорожного хлеба на десять лет, если считать годами Солнца, и многие думали, что этого слишком много. Но путь занял больше тридцати лет, и многие умерли от голода. Элеммакиль говорил так, как будто сам был всему свидетелем, хотя Маэглин хорошо знал, что он родился уже после этих событий – в Эндорэ. Значит, ему рассказал об этом кто-то, кому он верил, как себе или даже больше. И почти наверняка, это был Тургон. Все-таки Элеммакиль видел уже слишком много лет, чтобы безоглядно доверять чужим суждениям, даже и собственного отца или матери, а вот своему королю, да, он мог верить абсолютно. Больше Маэглин не стал ни о чем спрашивать. Дорога к морю, если им вообще суждено до него дойти, никак не могла занять целого года, но если Тургона преследовали призраки Хэлкарксэ, Маэглин едва ли мог осуждать его за это. Уж точно не теперь, когда у него было полно собственных жестоких призраков. Причем в последнюю ночь в городе они некстати оживились, и ему начало казаться, что Морготова армия уже подбирается к Гондолину, именно сейчас, когда жители решились покинуть его и горячо надеются ускользнуть незамеченными. Так что Маэглин, прихватив меч и кинжалы, устроился у самого окна и принялся напряженно вглядываться в ночную темноту, как будто он в самом деле мог отсюда что-то заметить, или как будто, даже заметь он что-нибудь, это помогло бы. За таким занятием и застал его Тургон, приближения которого Маэглин, полностью сосредоточенный на созерцании ночи в окне, не услышал. Он повернул голову только после того, как Элеммакиль, поприветствовав короля, вышел, оставив их с Маэглином наедине. Маэглин тут же вскочил на ноги, тоже приветствуя Тургона. Столь неожиданное появление короля вызвало у него приступ паники, которая промчалась через его ум, словно порыв ветра, сметая и путая мысли. Но уже через мгновение Маэглин совладал с собой, и осталось только настороженное внимание с толикой любопытства. Что настолько важное ему предстояло узнать, чтобы Тургон в эту ночь лично пришел сюда? И что за сверток у него в руках? Сверток был продолговатый и довольно большой, тем не менее Маэглин заметил его не сразу. А когда это наконец произошло, Тургон тут же отвлек его вопросом: — Ты осмотрел вещи, которые тебе передали для похода? Спрашивать, передали ли Маэглину вещи, у Тургона не было нужды, потому что он и сам прекрасно видел дорожную сумку. — Да, — ответил Маэглин. Неужто Тургон явился сюда, чтобы спросить об этом? Да быть такого не могло! Конечно же, Маэглин все проверил, он не дурак и не дитя, и долгие путешествия для него не новость. Впрочем, едва подумав об этом, он вспомнил, чем кончилось его последнее, не такое уж долгое путешествие, и кровь бросилась ему в лицо. Испытующий взгляд Тургона еще усугубил дело, и Маэглин уже готов был сквозь землю провалиться, только вот это сейчас ему ни в коем случае не грозило. Между ним и Тургоном повисло неловкое молчание. — Нет ли чего-то еще, что ты хотел бы забрать с собой? — спросил наконец Тургон. Такого Маэглин не ожидал. Он не очень-то привязывался к вещам, за исключением своего меча, который и так заберет. А остальное — только лишний ненужный груз, особенно в долгом походе с неясной целью. Да и кто согласился бы теперь собрать для него милые сердцу мелочи в дорогу, даже найдись у него такие? — Нет, — ответил он с полной уверенностью. — Ничего. Во взгляде Тургона отчетливо засветилось разочарование, которое, вскоре сменилось, кажется, гневом, но тут Маэглин не мог быть уверен, потому что в то же мгновение любые чувства исчезли из глаз Тургона, скрытые бесстрастностью в совершенстве умеющего держать лицо эльда. Маэглин застыл в полной растерянности, не зная, что сказать или сделать. Он никак не ожидал, что до сих пор способен чем-то еще больше разочаровать своего дядю и короля, после всего, что уже случилось. И чем? Что такого он сказал? — Даже это? — задал очередной вопрос Тургон. В то же время он сорвал ткань со своей ноши, и Маэглин, увидев, что там, невольно вскрикнул. Впрочем, ничего ужасного его взору не открылось: большой, но легкий и изящный лук, и колчан со стрелами. Лук, который Арэдель — мать Маэглина — когда-то принесла с собой в Эндорэ из Амана. Лук, с которым не расставалась она ни на день, сколько Маэглин ее помнил. Лук, который после ее гибели остался у Маэглина, не потому что он был столь же прекрасным лучником, но в память о матери. И вот Маэглин забыл о нем. Как он мог забыть о нем! Как он мог забыть о ней! Любой стыд, который до этого момента Маэглину случалось испытывать, даже не был стыдом, по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Любую темную тварь, которая в этот момент явилась бы, чтобы убить его, он встретил бы как доброго друга и избавителя. Но никто не появился, и Маэглину ничего не оставалось, кроме как отвечать Тургону. Только вот этого сделать он не мог. Слова не шли. Так что Маэглин протянул к Тургону руки в немой мольбе. Пальцы немилосердно дрожали, и когда Тургон неожиданно резко пихнул все, что держал, в руки Маэглину, вещи едва не посыпались на пол. С большим трудом Маэглину удалось избежать этого, и он замер в неудобной позе, не смея ни пошевелиться, ни смотреть на Тургона, мысленно съеживаясь от того, что тот сейчас скажет. Но Тургон сказал только: — Не теряй это больше. Маэглин торопливо кивнул, мысленно обещая себе, что какой бы ни была и сколько бы ни продлилась его жизнь, этот лук теперь будет сопровождать каждый ее день. Сказать что-то подобное вслух он не мог, потому что дар речи к нему так и не вернулся, трудно было даже дышать. К счастью, Тургон не потребовал словесного ответа. Вместо этого он сам сказал: — На рассвете мы покидаем Гондолин. Я хочу, чтобы ты шел со мной. При этих словах Маэглин все же поднял на Тургона вопросительный взгляд. Они ведь и раньше уже говорили о том, что Маэглин покинет город вместе с другими жителями. Или... — Я ожидаю, что ты будешь при мне неотлучно, не станешь скрываться из моего вида, пока я тебе не разрешу, — развеял сомнения Маэглина Тургон. Выходит, он решил сам быть стражем Маэглина в походе. Разумный и осторожный советник мог бы сходу назвать сразу несколько причин, почему королю не стоит брать на себя такую обязанность. Маэглин тоже мог бы без труда их перечислить, но не осмелился и только склонился перед Тургоном, признавая его волю. Тургон, похоже и не ожидал иного. — Встретимся на рассвете, — сказал он, и, кивком попрощавшись с Маэглином, стремительно вышел. Маэглин дошел до кушетки и без сил опустился на нее, положив лук к себе на колени. Он принялся гладить полированное дерево, согревая его теплом своих ладоней, и за этим занятием почти не заметил, как вернулся Элеммакиль, но лук не отзывался на ласку, словно, обиженный прежним небрежением, больше не хотел иметь с Маэглином ничего общего. В конце концов, Маэглин задремал сидя, и ему приснилось, что он падает в пропасть: холодный ветер больно хлестал его по лицу, а острые скалы внизу стремительно приближались. За мгновение до того, как они должны были пробить ему грудь, живот и голову, Маэглин понял, что это сон и, вздрогнув всем телом, проснулся. Небо за окном уже начинало светлеть.