Глава 4
16 августа 2019 г., 12:08
Иногда Тодд практически забывает, как всё началось, – с желания помочь Дирку справиться с его кошмарами. Количество кошмаров значительно снизилось с тех пор, как Дирк начал спать у Тодда, так что это не то, о чём ему приходится постоянно переживать. К тому же, он обычно слишком занят попытками перестать размышлять о том, какие мотивы стояли за этим решением Дирка – он сказал, что это помогает справляться с кошмарами, значит так оно и есть. Но иногда Тодд просыпается из-за тихих, сдавленных звуков плача, будто бы Дирк стесняется, или чего хуже – боится быть услышанным; и это очень хорошо напоминает Тодду о том, как всё началось.
– Дирк? – Тодд зажмуривает глаза и отчаянно трёт их, пытаясь сбить сонливость. – Эй, эй… всё в порядке, подожди немного.
Дирк не отвечает. Черт. Должно быть, очень страшный кошмар. Тодд ещё немного трёт глаза, прочищает горло и изо всех сил пытается проснуться побыстрее. Затем он переворачивается на бок и замечает, что Дирк свернулся в клубочек на другой стороне кровати. Тодд осторожно кладёт руку ему на плечо, дав ему время убрать её, если он этого захочет. Но Дирк не шевелится, поэтому Тодд проводит ею вверх и вниз плавными движениями, чувствуя, как мягкий хлопок короткого рукава Дирка приподнимается, открывая тёплую кожу.
– Дирк? Хочешь поговорить об этом?
Молчание. Тодд немного колеблется. Когда всё настолько плохо… когда всё настолько плохо, остаётся лишь одно.
Тодд придвигается на другую половину кровати и прижимается к спине Дирка до тех пор, пока они не складываются воедино, будто детали конструктора. С каждым рванным вдохом Дирка его спина прижимается всё плотнее к груди Тодда. Тодд приобнимает Дирка за талию, прижимаясь ещё ближе, пока между ними совсем не остаётся расстояния, и они дышат в унисон. За ночь футболка Дирка задралась, поэтому руки Тодда касаются голой кожи, пока он легонько поглаживает большим пальцем живот Дирка; он даже не смеет задумываться над этим. Их бёдра так же плотно прижаты друг к другу. В другом случае (как после определённого сна, который, слава Богу, снился Тодду только один раз за то время, что Дирк спит у него) это было бы возбуждающе, но сейчас скорее просто уютно – как когда последние огни гаснут в доме, когда все ложатся спать; тихий щелчок, который символизирует дом.
Они лежат так всего несколько минут, но любой длительный контакт с Дирком ощущается для Тодда куда дольше. Тихое шмыганье Дирка становится менее истеричным. Тодд чувствует, как снова начинает засыпать, окруженный теплом и уютом Дирка, в безопасности в их кровати.
– Ты… ты уйдёшь?
Эти слова резко пробуждают Тодда.
– Что?
На мгновение снова появляется тишина.
– Прости… прости, Тодд, просто ложись спать.
– Ты… ты спрашивал, уйду ли я… в смысле встану с кровати или…?
– Нет, – Дирк делает глубокий рваный вдох. – Не о чем волноваться. Ложись спать.
Тодд приподнимается и опирается на руку так, чтобы заглянуть Дирку за плечо. В темноте он не смог бы хорошо разглядеть лицо друга, но даже если бы и смог, лицо Дирка всё равно по большей части закрыто подушкой.
– Дирк? Это из-за кошмара? Хочешь поговорить об этом?
Из груди Дирка вырывается странный сдавленный звук – и смех, и рыдание одновременно.
– Нет… нет, спасибо, Тодд, но я не думаю… Я не думаю, что в этот раз это поможет.
– Это связано с Черным крылом?
Дирк вздыхает.
– Не совсем.
– Хорошо, ладно… тебе приснился летающий фиолетовый пожиратель людей? – Тодд пытается пошутить, но Дирк не смеётся. Этого и следовало ожидать, дом семьи Кардинас оставил глубокий след на них обоих. Тодд долго не может решиться задать вопрос, на который он очень хочет узнать ответ. – Это… это из-за меня?
Он чувствует, как Дирк напрягся.
– Нет. – Дирк лжёт. Тодд знает, что Дирк лжёт.
… Но если это то, о чём Дирк не хочет разговаривать, может быть, ему не стоит на него давить. Может, он и так был слишком бесцеремонным. Конечно, они… иногда обнимаются, если Дирку приснился кошмар, но обычно хотя бы один из них более сонный, чем сейчас. Всегда были смягчающие обстоятельства, правдоподобное отрицание. А сейчас... Тодд, наверное, навязывается, когда всё, чего хочет Дирк, это поспать, как он и сказал.
Тодд отстраняется, его рука соскальзывает с тёплого тела Дирка, извинения готовы соскочить с его губ.
– Нет, пожалуйста, – Дирк хватает Тодда за руку, и он замирает. Дирк тоже замирает, его дыхание ускоряется. Тодд чувствует приближение паники.
– Всё в порядке… Дирк, всё в порядке, я никуда не ухожу. Прости. Я просто подумал, что ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое. – Он возвращает руку на её прежнее место и кладёт голову на подушку, пытаясь не задевать волосы Дирка носом.
– Прости, – повторяет Дирк.
– Не переживай об этом, – говорит Тодд, пытаясь звучать успокаивающе, но у него получается тревожно. Ему сейчас самому не хватает сил. – Эм, ты… я могу что-нибудь сделать?
– Не уходи, – эти слова отдаются острой болью в сердце Тодда.
– Я никуда не уйду, Дирк, обещаю, – он обнимает его крепче, чтобы подтвердить свои слова, и Дирк понемногу расслабляется.
Тодду кажется, что на этом всё; но спустя всего несколько мгновений тишины, спустя всего несколько мгновений ровного сердцебиения Дирка, снова раздаётся его голос.
– В… когда я был ребёнком, они никогда… – Дирк останавливается, задыхаясь.
Тодд ждёт.
– Всё в порядке. Продолжай.
Дирк делает вдох. Тодд чувствует, как плечи Дирка напряглись, и он водит рукой в области его талии, так нежно, как только может, пытаясь успокоить его.
– Когда я был в Черном крыле… иногда мы виделись друг с другом – я и… другие субъекты. Вот откуда я знал этого мальчика, то есть Фрэнсиса.
– Да, я помню, – говорит Тодд. Дирк долго это объяснял вскоре после раскрытия дела в Бергсберге.
– Да, ну, как я сказал… мы виделись друг с другом на почти постоянной основе, обычно при непонятных, но скорее всего экспериментальных обстоятельствах. Мне кажется, с Барт я реже всего виделся. И если подумать об этом сейчас… мне кажется, однажды, когда мы были вместе в одной комнате, она, возможно, кого-то убила? Я не знаю, я много чего не помню…
– Это логично, – кивает Тодд, прижимаясь лбом к плечу Дирка. – То, что ты не помнишь. То есть, знаешь… с травмами так бывает. Вроде. Я слышал, что так бывает.
Дирк гмыкает, уклоняясь от чёткого ответа; это могло означать «да, именно» или же «я бы не хотел говорить об этом, используя такое слово, Тодд».
– То… что я пытаюсь сказать… единственное, что они никогда и ни за что не позволили бы нам… это… чтобы мы прикасались друг к другу, неважно как.
Тодд задумывается над услышанным. Он думает о группе детей, может быть ещё и подростков или совсем малышей, растущих в крошечных камерах с зеркальными стенами и ослепительно белыми потолками. Он думает о детях, которым разрешено играть вместе, но… нет. Он помнит Аманду, когда она была ещё ребёнком, как она бегала повсюду и играла со всеми, а также искала внимание со всех сторон. И это остановилось только из-за её диагноза.
Он думает о том, каково это было, когда тебе ничего из этого не разрешают.
– Поэтому… прикосновения это… очень?
Дирк кивает, Тодд понимает это по шуршанию подушки.
– Это не только… частично это из-за всего этого спектра асексуальности, но да… я думаю, по большей части это из-за того, что случилось, когда я был ребёнком. Прикосновения это… как ты выразился, определённо очень.
Тодд чувствует, как вина просачивается в него – так же легко, как воздух попадает в лёгкие.
– А то… что мы делаем, эм… это слишком?
– Н-нет. Я так не думаю, это не слишком… если это с тобой… – Дирк звучит неуверенно.
– Ты уверен? – Тодд борется с желанием снова отстраниться и дать Дирку больше пространства. Рука, которую он прижимает к своей груди, немного дергается, и он разгибает её, а затем просовывает её под подушку, туда, где лежит голова Дирка, не до конца осознавая, что он делает.
Дирк, кажется, воспринимает это как своего рода приглашение, потому что он переворачивается лицом к Тодду и оказывается полностью в объятьях Тодда, всего в паре сантиметров от его лица.
И это возвращает Тодда к тому утру несколько месяцев назад, когда он впервые проснулся рядом с Дирком, лежащим в его кровати. Дирк выглядел так напугано, и он начал извиняться, как только Тодд проснулся, будто бы тот мог разозлиться за то, что он остался, за то, что воспользовался заботой, которую Тодд ему предложил.
Тот же испуг отражается на лице Дирка и сейчас. Но там присутствуют и другие чувства; в тусклом свете цифровых часов Тодда, подсвечивающих силуэт головы Дирка как нимб, Тодд может разглядеть только его глаза. Они будто сами сияют, и в них отражается что-то, похожее на желание. Что-то, похожее на одиночество.
– Ты… ты хочешь, чтобы я тебя потрогал? – спрашивает Тодд, совсем не задумываясь о том, как это звучит, и что вообще побудило его это сказать.
Глаза Дирка совсем немного расширяются, и он кивает – легонько, почти пристыжено.
– Хорошо, – мягко произносит Тодд, – иди сюда.
Для смены положения потребовалось несколько неловких движений, и вот Тодд прижимает Дирка к своей груди: одной рукой приобнимает за плечи, спускаясь чуть ниже к талии, а другую запускает ему в волосы. Ноги Дирка переплетаются с ногами Тодда, когда он подносит их так, что его колени упираются Тодду в живот. Однако, Тодд не смеет жаловаться. Они так плотно прижаты друг к другу, так близки, что он вообще боится произнести хоть слово. Он начинает перебирать волосы Дирка; осторожно, не слишком легко (Дирк иногда боится щекотки) и не слишком сильно, потому что Дирк может… о Боже, разумеется Дирк может странно реагировать на прикосновения. И вот из-за чего.
Из-за Черного крыла.
Тодд чувствует себя немного глупо из-за того, что не догадался раньше.
Но пока Тодд продолжает перебирать волосы Дирка, убирая выбившиеся прядки с его лица, легонько задевая ногтями кожу головы, Дирк расслабляется. Постепенно его напряженное тело будто бы растворяется в Тодде, прижимаясь ближе – ещё ближе, чем Тодд вообще представлял возможным. Теперь он начинает понимать, что вялый, расслабленный Дирк может обвиваться вокруг Тодда гораздо сильнее; и пускай он немного тяжелый – Тодд правда не возражает.
Хотя должен. Если бы он хоть немного возражал, то мог бы сойти за нормального человека с личными границами и платоническими чувствами к своему лучшему другу, а не за извращенца, обнимающегося с парнем, в которого он тайно влюблён, потому что этот парень, в которого он тайно влюблён, пережил невероятную психологическую травму и у него больше нет никого, с кем он бы мог себя так вести.
А стал бы Дирк так себя вести с кем-нибудь другим?
Это то… о чём стоит задуматься. Тодд уже столько времени твердит себе, что ему просто повезло, что его комната находится ближе, чем комната Фары, и это могло бы быть правдой, но… Очень сложно представить, чтобы Дирк так лежал с Фарой. К тому же, очень больно такое представлять, но это вообще не имеет значения; Тодд знает, что он ведёт себя нелепо, потому что и Фара, и Дирк не гетеро, поэтому из-за чего он вообще ревнует? Из-за настоящей платонической близости?
Суть в том, что Дирк, вероятно, не стал бы так себя вести с Фарой.
Он… мог бы так себя вести с Хоббсом? Он – кто-то вроде странной отцовской фигуры, которая случайно появляется в чьей-то жизни (и это наталкивает Тодда на мысль о том, существуют ли холистические родительские фигуры?), а это значит, что разумеется Дирк ухватился за него, как потерявшийся утёнок.
… Но одно дело спать с кем-то в одной кровати в абсолютно платоническом смысле из-за кошмаров, а другое… вот это. Вот холодные стопы Дирка зажаты между икрами Тодда. Вот Тодд перебирает волосы Дирка. Вот Дирк цепляется за Тодда как за жизнь. И Боже. Вот Дирк прижимается лицом к шее Тодда, каждым выдохом согревая кожу Тодда как лучи солнца.
Хорошо. Дирк не стал бы себя так вести с кем-либо другим. Но это всё равно не значит, что он делает это по тем причинам, о которых мечтает Тодд. Тодду хочется верить, что Дирк хочет быть рядом с ним не потому, что ему страшно, а просто потому, что он этого хочет. Тодду хочется верить, что Дирк хочет и другого рода близость, не только ту, которую можно разделить с лучшими друзьями, которые уверены в себе и своей ориентации (и Тодд не попадает ни под одно из этих определений). Ему хочется верить, что Дирк хочет поцеловать его – даже если бы они только лишь целовались – если бы они поднимали друг друга на новые высоты и подводили к новым открытиям при помощи одних лишь губ. Если бы Тодд со времён студенчества услышал нынешнего Тодда, он бы умер от шока, но Тодд чувствует укол гордости от осознания, что Тодд со времён студенчества уже давно мёртв.
Может быть, Тодд хочет и чего-то другого, может быть он никогда не перестанет верить в то, что Дирк тоже этого хочет; но если это всё, что Тодд может получить, – Дирк его объятьях, спящий и умиротворённый, – то он ни за что на свете от этого не откажется. Это и так больше того, чем он заслуживает.
К тому же всегда есть хорошее объяснение. За то время, что он знает Дирка, одно Тодд узнал наверняка – это то, что ответ может быть слишком мудрёным, неразумным или даже просто странным, но он будет. Вселенная поможет Тодду понять, почему Дирк ведёт себя так рядом с ним, и неважно насколько болезненным может быть этот ответ, по крайней мере он узнает правду.
***
– Так вот, Фара сказала мне, что Дирк в тебя влюблён, – сообщает Аманда ровным тоном, а телефон Тодда практически выскальзывает у него из рук. Несколько секунд Тодд сбивчиво выдаёт какие-то несвязанные звуки и отрывки слов, а затем его настигает осознание, что именно так себя и чувствовала Фара, когда он уличил её во влюблённости в Тину. – Нет, он не влюблён, – запинаясь, отрицает он. Это первый звонок от Аманды за долгие месяцы. Их отношения стали гораздо лучше после того разговора по душам в Вендиморе, но она очень серьёзно воспринимает эту свою свободу с Тройкой. Ей больше не нужен старший брат, постоянно вертящийся рядом; и сейчас она общается по большей части при помощи сильно отфильтрованных фотографий в снэпчате и непонятных мемов. Это всё к тому, что Тодд всего лишь возвращался домой через парк из супермаркета, и он явно не был готов к этому звонку и уж тем более к такому приветствию. Аманда издаёт возглас неверия. – Ты уверен? Он с тобой спит уже типа несколько месяцев? – Ч- это не то… что тебе вообще Фара наговорила? – и почему. Фара не тот человек, который стал бы просто так рассказывать чужие страшные тайны направо и налево. – Она сказала, что вы спите в одной кровати уже полгода, и напряжение настолько сильное, что она скоро с ума сойдёт. И ещё она сказала, что закроет вас двоих в твоей комнате, пока вы не выясните всё между собой, и я полностью её поддерживаю! – Аманда звучит невероятно радостно, в то время как Тодд чувствует себя совершенно противоположно. – Зачем бы она… Фара бы никогда- – Ну-у, она бы сделала это, если бы я угрожала рассказать Тине о том, что она влюблена в неё, – в голосе Аманды по-прежнему не звучит ни капли стыда. – … Ладно, я бы спросил, как ты об этом догадалась, но я тоже об этом догадался, она как открытая книга, – Тодд направляется к лавочке; он понимает, что ради этого разговора стоит присесть. – И, судя по всему, ты тоже, чувак. – О Боже, – слабо произносит Тодд, плюхнувшись на лавочку и проведя рукой по лицу. – Ты, Аманда, совершенно испорченная младшая сестра и наихитрейшая, самая пакостная маленькая засранка. – Но разве я неправа? – задумчиво произносит Аманда. – Расскажи мне всё! Как так вы спите вместе и не… ну, спите вместе? Типа, не углубляйся, потому что я не хочу знать такое, но вообще, что за херня, чувак.? – Это… сложно. Дирк, он не… нет, слушай, я не в праве… И честно, знаешь, у тебя даже нет доказательств, что я… это сложно, Аманда! С другого конца провода раздаётся долгая осуждающая тишина. Тодд борется с желанием начать нервно ёрзать, но вспоминает, что Аманда не видит его, и сдаётся, начав трясти ногой. – Так, ладно, если у меня и были сомнения раньше… – Ну, началось- – Я просто говорю, что, если бы я спала в одной кровати с тем, кто мне нравится- – Это не то, о чём я бы хотел думать, и всё не так! – Тогда как? – Аманда звучит раздражённо, но она смеётся. Тодд сдерживает улыбку, всё ещё не веря в то, что они действительно могут так друг с другом общаться. Вместо этого он хмурится. – В этом нет ничего такого. У Дирка, ну… травма. Ему легче, если кто-то находится рядом, пока он спит. Это, типа, как просто забота… Буквально то же самое, что я делал для тебя. – Ага, только вот мы в одной кровати не спали с тех пор, как мне исполнилось десять, так что это совсем не то же самое. – Я делаю ему чай, – сболтнул Тодд, будто бы это может что-нибудь объяснить. – Ну, то есть… я делаю всякое для него. Я забочусь о нём. Мне нужно было… после того, как ты ушла… – Чёрт. Чёртчёртчёрт. Он ещё глубже себя закапывает. Он совсем не готов к этому разговору. – … Что ты имеешь в виду под заботой? – Теперь Аманда звучит менее задорно и более осторожно. Тодд свободной рукой надавливает себе на глаза так сильно, что видит звёзды. – После того, как ты ушла… Аманда, я знаю, что… ты думаешь, что я делал всё это из-за чувства вины… и, наверное, в этом есть доля правды, но… Даже когда я ненавидел себя так сильно, что больше не хотел… существовать, у меня всё равно была ты. Я просыпался каждое утро ради тебя. Чтобы позаботиться о тебе. Аманда ничего не отвечает. Тодд и не ждёт ответа. Он не может ждать от неё утешений за его собственные ошибки. – И я просто понял, что, возможно… возможно, мне нравится заботиться о ком-то или… вообще о людях. У меня… вроде хорошо получалось иногда. Поэтому… я делаю это для него. Это ничего не значит на самом деле. Аманда издаёт вдумчивый звук, а затем: – Чувак, это так тупо. – Что, прости? – Типа, ага, ладно, ты заботился обо мне – это не перекрывает твоё враньё, но мы сейчас не об этом – но… ты делал всё это, потому что ты любишь меня, да? – … да. – И ты заботишься о Дирке, потому что ты любишь его, но в другом смысле. – Ага, в том смысле, что он мой друг. – Нет, в том смысле, что ты влюблён в него. И не перебивай меня! – кричит Аманда, как раз, когда Тодд собирается с этим поспорить, и он резко закрывает рот. – Ты говоришь так, будто это всё одностороннее, но я готова деньги поставить на то, что это не так. – У Тройки нет денег, – фыркает Тодд. – Как раз говорит о том, насколько я уверена. Тодд… собирается поспорить, правда собирается, но затем он вспоминает все те разы, когда Дирк заботился о нём после приступов. Он помнит, как просыпался на полу, и Дирк был рядом с ним, осторожно прикасаясь к нему. Он помнит, как Дирк мигом пробежал три лестничных пролёта, когда Тодд сглупил и оставил таблетки у себя в комнате. Он помнит, как Дирк прижал свою руку к его сердцу – тёплую и мягкую к тому месту, где был холодный и неразрушимый лёд. – Послушай, он, – Тодд уставился в пустоту. – Ладно, конечно. Он заботится обо мне после приступов иногда, но это не одно и то же. – То есть, ты заботился обо мне после моих приступов не из-за того, что ты любишь меня? Тодд щурит глаза. – Я ненавижу спорить с тобой, – ворчит он. – Хорошая попытка сменить тему. Я всё равно выигрываю и в этот раз. – Ты ужасная сестра. – А ты дурак, – говорит Аманда, и Тодд буквально видит, как она показывает ему язык. – И ты влюблён в Дирка, а он влюблён в тебя, поэтому иди и… перепихнись с ним или типа того, но опять же, хочется напомнить – не рассказывай мне об этом. – Не будет у нас никакого перепиха, – категорически заявляет Тодд, – и я не стану рассказывать тебе о несуществующем перепихе. – Спасибо, Господи, – вздыхает Аманда с притворным облегчением. – Короче. Если ты будешь продолжать отрицать, то на этом разговор окончен. Это правда единственное, из-за чего я тебе звонила. Есть ещё новости? Они ещё пару минут болтают ни о чём. Аманда рассказывает о том, чем она занимается с Тройкой – оказывается, её видения были очень полезны в охоте на людей, которые не заслуживают смерти, но определённо заслуживают быть хорошенько напуганными. Решительность и целеустремлённость в голосе Аманды наполняют сердце Тодда чем-то вроде гордости. Ближе к концу разговора Тодд осознаёт – уже не в первый раз – как Аманда повзрослела. У них довольно редкая разница в возрасте для братьев и сестёр; Тодд очень ярко помнит её с самого младенчества, помнит точный рисунок из облаков на одеяльце, в которое она была укутана, когда её привезли домой из роддома. И тем не менее, теперь Аманда независимая, она больше не нуждается в Тодде. От этого и грустно, и радостно. А также это причина воспользоваться советом, который дал ему Дирк. Когда разговор мало-помалу начинает затухать, Тодд пытается набраться храбрости. – Эй, в общем… ты можешь… если это выходит за рамки или типа того, просто скажи мне? Но… мне нужен совет, наверное? О том, как справляться… с приступами. Аманда очень долго молчит. На секунду Тодду показалось, что он разозлил её, и он уже было хотел начать извиняться, как вдруг она заговорила, практически шёпотом. – Я не знаю, стоит ли спрашивать у меня, – говорит она. – Я… перед тем, как я встретила Тройку, я вроде как просто… не справлялась. Ты знаешь, каково это. – Знаю, – Тодд нервно сжимает кулак, затем заставляет себя расслабиться, – Просто… у тебя в этом гораздо больше опыта. На самом деле, что угодно поможет. – Ну… ты регулярно пьёшь таблетки? – Да, разумеется. – И ты избегаешь побуждающие факторы? Тодд вспоминает сколько раз за последнее время он был погружен в практически замороженную воду ради дела. Дважды – это слишком много. – … Не особо. Дирк и все дела. – Да, ага, я тоже. Тройка. Они оба смеются. «Избегание побуждающих факторов» – это тост к их нынешней жизни. Но смех быстро затихает, и Аманда продолжает: – Мне кажется, самое главное, что помогло, это просто… когда мы с Воглом были в бегах, приступы стали гораздо реже, потому что я на самом деле сама пыталась спровоцировать их. Это что-то вроде снижения чувствительности? Но я не особо это рекомендую, только если у тебя правда нет выбора, потому что, типа, серьёзно, я не умерла только благодаря тому, что Вогл был рядом. – Ага, это точно не вариант. – И ещё, когда я была в Вендиморе, и мои приступы стали реальными. То есть, я могла швыряться молниями и всё такое, и это было круто. Но опять же, это всё равно было пиздец как больно. Вакти вроде как помогла мне с этим. Она говорила мне представить, что это не часть меня, и типа… если бы это был нож, то вытащить его. Если бы это был огонь, то потушить его. Если бы это был капкан, то раскрыть его. И это работало. У меня получалось. – Разве это работало не только в Вендиморе? – Ну, да. Вроде. Но иногда бывает… не особо часто, но бывает, что ребята не успевают добраться до меня достаточно быстро. Иногда мне нужно побыть наедине, и я ухожу куда-нибудь одна, и иногда в эти моменты у меня начинаются приступы. – Аманда звучит так, будто готова начать защищаться, и это разумно, потому что Тодд сразу же начал волноваться. – Аманда… – Не смей отчитывать меня. У тебя даже нет никого из Тройки, кто мог бы тебе помочь. И знаешь что? Было пиздец как сложно возвращаться из Вендимора, когда все эти клёвые магические штуки снова стали тем, чем всегда и были, – сраной болезнью. Так что да, иногда мне хочется побыть одной, ладно? – Ладно, – говорит Тодд. Он сглатывает комок в горле. Аманда всё ещё ненавидит его сочувствие. – Продолжай. – Так вот… в общем, когда у меня больше не было выбора, я пыталась делать то, что работало в Вендиморе. И, разумеется, здесь это не работает. Я не могу наколдовать нож или как-то перестать видеть и чувствовать ранения. Но если я сосредоточусь на этом, если я могу заставить себя зациклиться на одной мысли: вытащи нож, потуши огонь, всплыви на поверхность, направь электричество… это помогает. Больно просто пиздец, и после этого мне тоже хреново, но это помогает остановить панику. И знаешь, это как бабушка говорила… – Тебя убьёт именно паника, – продолжает за неё Тодд. Обычная сказка на ночь от их бабушки – предостерегающая история про всех Бротцманов, которые умерли от парарибулита, потому что не могли жить со своими приступами. Ну, по крайней мере это то, как Тодд воспринимал это будучи ребёнком. Возможно, всё действительно так просто и нужно всего лишь повторять себе «не паникуй». – Спасибо, Аманда, – мягко говорит он, – это правда полезно. – Да не за что, – Аманда прочищает горло. Очевидно, ей всё ещё неловко разговаривать про болезнь. – И вообще, мне пора. Мне кажется, я слышу, как Кросс и Гриппс ругаются. – Да, лучше пойти уладить это. – Ага, досвидос, неудачник, – это их старая внутренняя шутка: Аманда цитирует какой-то древний фильм от Диснея, насмехаясь над тем, что сценаристы серьёзно думали, что братья и сёстры так друг с другом разговаривают. Тодд на это закатывает глаза. – Я не буду это говорить. – А вот и будешь, давай. – …досвидос. Последнее, что слышит Тодд, перед тем, как звонок оборвался, это смех Аманды.***
Тодд настолько привык к жизни с парарибулитом, что он почти забыл каково это, эм, болеть обычной болезнью. Однажды утром, под конец января, он просыпается с болью во всём теле. Его голова раскалывается от тупой боли, кашель внезапно вырывается из его груди, разрывая лёгкие. От этого просыпается Дирк – он, всё ещё сонный, бормочет что-то про носовой платок. Тодд отмахивается от него и идёт в ванную, и только моя руки, он наконец осознаёт, что он в самом деле заболел: холодный пот выступает по всему его телу, а внутри внезапно появляется чувство тошноты. Тодд понимает, что в ближайшие пять секунд он упадёт в обморок, и ему определённо грозит травма головы, если это произойдёт в ванной. Парарибулит помог Тодду отточить это предчувствие, и это помогает избежать травм, поэтому он неуклюже делает два шага по направлению к двери, открывает её и падает на ковёр; голова в безопасности, но его чувство собственного достоинства определённо пострадало. Он приходит в себя только спустя примерно тридцать секунд; Фара и Дирк, склонившись над ним, перешёптываются о том, что делать дальше. Как оказалось, объединять их силы не особо полезно в таких случаях. К счастью, Тодд всё ещё может разговаривать, поэтому спустя пару минут объяснений, что нет, это не парарибулит, и да, я уверен, и затем ещё пару минут просьб об одолжениях – кто-нибудь может меня поднять? и привезти меня в больницу? они наконец отправились в медицинский центр. Спустя примерно два часа после этого Тодд возвращается домой с диагнозом «грипп А» и абсолютной, смертельной потерей чувства собственного достоинства, поскольку он ещё раз упал в обморок, когда медсестра брала кровь на анализ. Тодд принимает быстрый душ, чтобы смыть с себя следы больницы, выпивает пару обезболивающих, заползает в постель и засыпает на несколько часов. Когда он просыпается, комната кажется… другой. Он оглядывается вокруг, и ему требуется пара секунд, чтобы понять, что кто-то убрался. Забытые в разных углах комнаты тарелки и кружки убраны, куча грязного белья – тоже. Шторы закрыты, поэтому в комнате довольно темно, но всё равно очень свежо. Тодд потягивается с тяжёлым вздохом, все его мышцы ноют. Но ему лучше. Жар немного спал, и сейчас Тодд просто… флегматичный. Хотя это не проблема, потому что, взглянув налево, он увидел, что кто-то оставил коробку с одноразовыми салфетками, стакан воды, таблетки и пачку леденцов от кашля на его прикроватной тумбочке. Фара? Обычно она не заходит в его комнату без приглашения (особенно после всей этой истории с ночёвками Дирка), но Тодд подумал, что сейчас того потребовали обстоятельства. Хотя странно думать о том, что она убиралась здесь. – Было предчувствие, что ты сейчас проснёшься. Тодд подпрыгивает примерно на метр и ударяется головой об изголовье с характерным треском. – Ау, чёрт, – ругается он, мгновенно протянув руку к голове, чтобы проверить пошла ли кровь. Дирк – потому что, разумеется, это был Дирк, – выскакивает около изножья кровати как испуганный кролик; его глаза широко раскрыты, на лице читается паника. – О нет… я тебя напугал? Глупый Дирк, всегда прокрадывается в спальни и доводит людей до сотрясений! Дирк заползает на кровать как какой-то нервный криптид, пока Тодд пытается переварить известие о том, что Дирк, оказывается, тихо прятался в его комнате, пока он спал. – Что ты здесь делаешь? – Должен был присматривать за тобой. Приказ Фары. Ещё она составила список того, что нужно сделать, чтобы твоя комната выглядела приятнее, потому что тебе придётся провести здесь много времени, и ещё она принесла тебе всякое, и я положил это на тумбочку, а потом я как раз собирался уйти, но заметил очень странного паука на полу, и я знаю, что вероятность того, что он окажется психоактивным, не очень велика- – Радиоактивным. – Да, нейроактивным- Я знал, что вероятность невелика, но я не мог не проверить, а потом ты проснулся? И Тодд, тебе лучше правда дать мне посмотреть, звук был просто ужасный! – после этого разглагольствования Дирк кладёт одну руку Тодду на щёку, другой аккуратно придерживает его за шею. Тодд теряет дар речи. – А? – Твоя голова? Мне показалось, ты ударился? – А! – так, это было тупо. Господи. – Да, эм… продолжай. После этого Дирк начинает что-то говорить; очень много говорить, потому что он – Дирк. Тодд ничего из этого не слышит, потому что Дирк притягивает его к своей груди. Тодд чувствует каждое, даже самое незаметное действие, будто бы это всё длится тысячи лет: ладонь Дирка перемещается с его щеки к затылку, касаясь пальцами каждого миллиметра его головы в поисках раны. Рука, придерживающая его за шею, аккуратно прижимает его к груди Дирка, так, что Тодд окружён его запахом – чем-то вроде мёда, наверное, от всех этих баночек, что он хранит в ванной. Тодд чувствует себя дома, тепло кожи Дирка окутывает его – он чувствует, как оно поднимается к его лицу. Хотя, на самом деле, возможно это просто румянец, потому что 1) Тодд – идиот, который готов заплакать от того, что его кто-то так бережно обнимает; 2) Тодд очень болен, и наверняка очень раскрасневшийся, и потный, и противный, и… – Не-а, всё в порядке! Слава Богу. Было бы ужасно, если бы ты избежал травмы, упав в обморок, но получил бы её, лёжа на кровати, да? – Дирк немного отодвигается, чтобы Тодду было видно его лицо, но он не отпускает его. Тодд чувствует прикосновения Дирка и решает, что не будет размышлять над тем, что он чувствует по этому поводу, до тех пор, пока все остальные не уснут, и он сможет остаться со своими чувствами наедине. – Да, – с трудом произносит Тодд, – вообще ужасно, эм, Дирк… ты можешь… отпустить меня теперь. – Ой! Прости, – Дирк нежно укладывает Тодда обратно на кровать. Строго говоря, Тодду не нужна была помощь в этом, но, в общем-то, всё как есть. Это неважно. – Тебе, наверное, лучше не находиться слишком близко со мной сейчас, – говорит Тодд. – Тебе не хочется болеть этим, уж поверь мне. – Ну-у, – начинает Дирк с лукавым взглядом, – я хотел тебе и раньше сказать… вообще-то я сделал бесплатную прививку от гриппа на прошлой неделе! Я проходил мимо одного медицинского центра, и они устраивали бесплатную вакцинацию, и единственное, что было хорошо в Черном крыле это вакцинация, и затем у меня появилось очень сильное желание поставить прививку, поэтому я подумал, что Вселенной это зачем-то нужно, и вуаля! Холистические услуги сиделки от Дирка Джентли в вашем распоряжении. – Это… здорово, Дирк, но я сейчас очень противный, не знаю, как ты можешь хотеть… – Видеть меня таким. Быть рядом со мной, если я совершенно бесполезен для тебя. – Нет! – как ни удивительно, Дирк выглядит воодушевлённым. – Тодд, ты что, не понимаешь? Ты… делал мне чай, и завтрак, и всяческими способами помогал, и я уверен, что мне не стоит всё это перечислять тебе, поэтому… Вселенная позволяет мне отплатить тебе хотя бы частично! У Тодда слезятся глаза, и он жмурится, чтобы сфокусироваться на Дирке, решимость во взгляде которого ничуть не угасла. – Ладно, будем надеяться, что тебе нравится флегма. – Мне говорили, что я могу быть очень хладнокровным. – Это ужасает. – И очень полезно сейчас! Боже, ничего не может сбить настрой Дирка, когда он внушил себе, что его друзья нуждаются в нём. Тодд улыбается. – Что ж, если ты ждёшь своего первого задания, то как насчёт чашечки кофе? – Это я могу сделать! – Получив, наконец, указание, Дирк тут же начинает светиться и напоминает Тодду счастливую гончую. А значит, Тодд не может бороться с желанием немного поддразнить Дирка. – Ну, не знаю, Дирк, у меня довольно высокие стандарты для кофе. Уверен, что справишься? Дирк метнул ему скептический взгляд. – Тодд, я видел, какую гадость ты готов выпить ради получения кофеина. Так что, думаю, я справлюсь. Тодд бы наверняка парировал это, но его сразил приступ кашля, поэтому последнее слово остаётся за Дирком.***
Последующие дни проходят странно. Их роли поменялись (точнее, те роли, которые Тодд приписал им в своей голове, никому об этом не говоря), и это значит, что теперь Дирк встаёт первым и готовит завтрак, приносит его и всячески помогает. Однако, это так же означает, что стоит ждать какой-нибудь катастрофы, что Дирк тут же доказывает во время того, что задумывалось как послеобеденный перекус. – Я просто говорю, что может быть твоя печенька и не раскрошилась, если бы ты её правильно называл, – сообщает Тодд, пока Дирк отчаянно смотрит на крошки, плавающие у него в чае. – Это кукис, – настаивает Дирк. – Это кукис к чаю. И он раскрошился потому, что ты начал кашлять на меня! – Ты… ты что, серьёзно собрался винить меня за то, что я болею? Ты собрался винить человека, привязанного к постели? – Тодд вскидывает брови и прислоняется к спинке кровати, пытаясь не кашлять. Дирк пыхтит, всем видом показывая, что он обижается, и ставит кружку на стол рядом с его стороной кровати. – Ну, не знаю, а кого ты предлагаешь винить? Тодд захлёбывается воздухом. – Тебя! Потому что ты положил печеньку на кружку! Она раскрошилась из-за пара, а ты ещё пять минут вылавливал ртом мокрые крошки и выглядел так, будто бы готов был разрыдаться в любой момент! – Это неправда! – дуется Дирк. – Это правда, и я знаю это, потому что из-за этого воспоминания я сейча-а-ас, – Тодда наконец охватывает приступ кашля, который он сдерживал с того момента, как перестал смеяться над глупым выражением лица Дирка, пока тот ел мокрые крошки печенья. Дирк смотрит на него, глубоко обиженный. – Как ты можешь смеяться надо мной в такой момент?! Тодд уже и кашляет, и смеётся одновременно. – Твоё придурошное лицо, – выдавливает он из себя, вспоминая, насколько Дирк был убит горем. – Тодд! Ты… ты ведёшь себя гнусно! – Дирк обнимает подушку, будто бы защищаясь, но это раззадорило Тодда ещё сильнее. – Гнусно, – хрипя, повторяет он. Его бока начинают болеть. – Это совсем не смешно! Тодд! Такие споры становятся обычным явлением в течение всего периода болезни Тодда. Фара временами заглядывает к ним в комнату, но Тодду кажется, что она слишком боится заболеть, поэтому ему не особо обидно от того, что она редко его навещает. Ему достаточно компании Дирка. Более чем. Если раньше Тодд думал, что спать с Дирком в одной кровати каждую ночь было слишком, то теперь, проводя с ним весь день и всю ночь, ему кажется, что ему никогда не удастся избежать своих чувств. Разумеется, Тодд сейчас крайне отталкивающий: потный, несмотря на то как часто он моется, сопливый и слабый как котёнок; но Дирк… серьёзно, ему на это плевать. Он всё равно прижимается к Тодду по ночам, всё равно смеется над наитупейшими шутками Тодда (шутки правда тупые, потому что сейчас Тодд может шутить только с каменным выражением лица) и он относится к нему с таким же обожанием, как и всегда. На третье утро после того, как он заболел, до Тодда дошло, что нужно всё же узнать, как себя чувствует Дирк. В конце концов Дирк так много для него делает… Тодду нужно как-то его отблагодарить. – Ты уверен, что тебя это не напрягает? – спрашивает он, сидя на полу перед кроватью. Дирк совершает отважную попытку поменять постельное бельё. – Заботиться обо мне и всё такое? – Да? – Дирк сосредоточено хмурит брови, борясь с наволочкой. Затем он, кажется, осознает, что спросил Тодд, потому что он бросает на него взгляд полный тревоги. – Т-то есть, если тебя не напрягает. Я знаю, что у меня… не очень хорошо получается… Тодд качает головой. – Нет… нет, у тебя хорошо получается. Ты отлично обо мне заботишься, я просто, я подумал… подумал, что тебе нравилось, когда я о тебе заботился и вся херня. – Вся херня. Иногда Тодд ненавидит буквально каждое произнесённое им слово. – Мне правда нравится это, – признаётся Дирк, будто бы это какая-то ужасная тайна. Он не смотрит на Тодда, продолжая бороться с наволочкой. Каждое новое слово он произносит всё быстрее. – Мне… мне так сильно это нравится, я не думаю что ты- Никто никогда- эм, то есть. Это… Ты правда замечательный… помощник, Тодд. Тодд опустил взгляд на ковёр, вытаскивая из него выбившуюся нитку. – Я забочусь о тебе не из-за того, что я твой помощник, – монотонно произносит он. – Да… да, я знаю. Это из-за того, что ты… ты мой друг, – Дирк звучит невероятно гордым этим фактом. Тодд не может отобрать это у него. Даже если то, что хочет Тодд, некоторые люди могут назвать просто иным видом дружбы, даже если это предоставит больше возможностей показать, насколько сильно он любит Дирка… всё, чего Дирк когда-либо хотел – это лучшего друга. – Ага, – говорит Тодд. Это всё, что он может сказать. Дирк, вздыхая, встаёт, чтобы надеть другую наволочку. – У тебя это так хорошо получается, кстати. Заботиться о людях. Тебе легко это даётся. – Нет… нет, не легко, – Тодд почти смеётся. – Дирк, я не… Мать Тереза. Я не хороший человек. Дирк ошеломлённо на него смотрит. – Тодд… Нет, нет, не-а. Он не станет слушать всю ту чушь, что Дирк собирается ему сказать, снова пытаясь превратить его недостатки во что-то хорошее. Он уже на это как-то попался. И на следующий день испортил жизнь своей сестре. – Нет, послушай… я не хороший, – возражает Тодд. – И я правда не… хочу снова об этом разговаривать. Я просто хочу сказать- да, конечно, я хочу заботиться о людях. Всегда хотел. Я заботился об Аманде, потому что я люблю её, и я… я волнуюсь за тебя, поэтому разумеется я хочу о тебе заботиться, но это… это всё поверхностно. Тодд делает глубокий вдох, он боится поднять взгляд на Дирка. Они уже говорили об этом, но ему всё равно страшно. – Я так долго чувствовал себя ничтожеством, и я обращался с людьми так, будто они тоже ничтожны, и это очевидно очень дерьмово, мы уже обсуждали это. Но сейчас у меня есть… друзья и люди, которые хотят быть частью моей жизни… Я хочу загладить вину. – Он заставляет себя посмотреть Дирку в глаза, пусть он и выглядит совершенно запутавшимся и расстроенным. – Я хочу загладить вину за то, что им приходится дружить со мной. Дирк пристально смотрит на Тодда примерно пять секунд, а затем бросает подушку, становится на колени и подползает к Тодду с болезненно серьёзным выражением лица; Тодд никогда его таким не видел. И то, что он говорит дальше, ещё хуже. – Тодд- нет, нет, это не… Ты так многому меня научил о дружбе, показал мне как заботиться о друге, как быть другом. – Дирк активно жестикулирует, будто бы он может передать, что он пытается сказать с помощью жестового языка тайного общества инопланетян. – Как ты вообще можешь думать, что ты ничтожество? Как ты вообще можешь представить, что ты не лучший друг, из тех, что у меня есть? Не потому, что ты можешь для меня сделать… а потому, какой ты, Тодд, дело в тебе. Ладно, что ж, это определённо какой-то бред. Но прежде чем Тодд успевает указать на это, Дирк продолжает: – Дело в твоей музыке, в твоём чувстве юмора – я знаю, что ты иногда подшучиваешь надо мной, когда думаешь, что я не замечаю, но на самом деле я думаю, что это скорее очаровательно, потому что ты бываешь таким холодным, и обычно бывает трудно перевоплотиться, но у тебя так легко получается – и дело в твоём постоянстве, я никогда… никогда не чувствую себя потерянным рядом с тобой, я чувствую… будто поток направляется именно туда, куда нужно, а у меня есть моя собственная небольшая веточка, к которой я, как лист, прикреплён, и эта метафора заходит куда-то не туда, но… Я хочу сказать, что дело в тебе, ты – причина, по которой ты хороший друг. Ты – не только то, что ты можешь сделать для других людей, Тодд. Слова – правильные слова – слова, с помощью которых можно ответить на такое признание… застряли у Тодда в горле. – Эм, – красноречиво говорит он, – Спасибо… чувак. Он хочет провалиться под землю, чтобы больше его никто и никогда не видел. – Всегда пожалуйста, Тодд, – произносит Дирк, его голос кажется теперь более бодрым и весёлым. Он сразу же возвращается к своей борьбе с постельным бельём, но Тодд всё равно чувствует, что так Дирк просто дал ему возможность избежать этого разговора. Кроме того, забравшись наконец-то в кровать, Тодд обнаруживает, что все наволочки и пододеяльники надеты наизнанку, что его очень позабавило. Дирк матерится, когда сам замечает это. Тодд просто смеётся.
